Елена Шварц. Маленькие поэмы. Памяти поэтессы елены шварц
Коллеги называли её «королевой поэтов». Она себя - «человеком средневекового сознания». Критики - крупнейшей фигурой литературного андерграунда.
В СССР она печаталась только в самиздате, иногда под псевдонимами. С 1978-го печаталась за рубежом. Первая книга «Танцующий Давид» вышла в Нью-Йорке. Елена Шварц удостоена премий «Северная Пальмира», «Звезда», «Триумф».
В 1979 году «за сопротивление языку» поэтессе присудили престижную премию имени Андрея Белого. Её творчество было неразрывно связано с символистами прежних времён - Вячеславом Ивановым и Зинаидой Гиппиус.
Лауреатом премии «Триумф» Елена Шварц стала в 2003-м. Последняя книга поэтессы «Вино седьмого года» опубликована в 2007 году.
Всего увидело свет более десяти её сборников, в числе которых «Лоция ночи», «Песня птицы на дне морском», «Западно-восточный ветер».
Галина Столярова:
Елена Шварц - поэт, ярко продолжавший русскую традицию религиозной поэзии. До 1989 года её стихи публиковались лишь в самиздате и на Западе.
«Шварц Елена Андреевна, родилась в 1948 году, русская поэтесса. До 1989 стихи публиковались в самиздате и на Западе. В религиозной поэзии, основанной на христианской традиции, - поиски места человека в мире, 
Слава Богу, память щедрее словаря. Я помню возбуждённую толпу в ещё не сгоревшем Доме писателей имени Маяковского на Шпалерной, где впервые после подпольных квартирных чтений ожидалось выступление Лены Шварц и других поэтов. Поэтов, которых как бы не было в русской культуре, но собираясь на вечер которых, люди перешёптывались о том, что, наверное, к зданию вот-вот прибудет конная милиция. Эти - пусть не оправдавшиеся - слухи верно передают ощущение опасности, исходившее от этих отречённых текстов. Той опасности, которую действительно представляли для доживающего режима свободные мысли о человеке и его Творце и нестеснённые чувства настоящих поэтов.
Имя Елены Шварц произносилось с особым уважением в самые глухие времена советской власти, когда почти ни одно достойное поэтическое слово в печать прорваться не могло. Говорит литературовед Александр Кобринский:

Для Александра Кобринского очень важно, что Елена Шварц создала свой литературный и художественный мир, что удается не всякому, даже хорошему поэту:
У Шварц есть замечательная поэма «Труды и дни Лавинии», где она создала целый мир, связанный с фантастическим монастырем Обрезания сердца. Этот монастырь находится на пересечении времени и пространства, в котором не действует земное время и земное пространство. Это - мир, созданный её фантазией. Елена Шварц, безусловно, принадлежала к настоящим поэтам.
Одним из оригинальнейших поэтов называет Елену Шварц и критик, литературовед Андрей Арьев:

Она умерла на 65 году жизни.
Отпевание Елены Шварц состоялось в воскресенье, 14 марта, в 13.30 в Троицком (Измайловском) соборе Петербурга.
Ангел-хранитель
Мук моих зритель,
Ангел-хранитель,
Ты ведь устал.
Сколько смятенья,
Сколько сомненья,
Слез наводненье -
Ты их считал.
Бедный мой, белый,
Весь как в снегу,
Ты мне поможешь.
Тебе - не смогу.
Скоро расстанемся.
Бедный мой, что ж!
Ты среди смертных
За гробом пойдёшь.
Валаам
Ю. Кублановскому
На колокольне так легко.
На колокольне далеко
И виден остров весь.
И мы с тобой не на земле.
Не в небе - нет,
Там, где и должно бы свой век
Поэту и провесть -
Где слышно пение калек
И ангельскую весть.
До сердцевины спелого граната
И даже переспелого, быть может,
Прогрызлась я,
И соком преисполнилась так, Боже,
Что даже и глаза кровоточат.
Но перебродит сок в вино лиловое,
И радость позабытую и новую
Я раздавлю и утоплюся в ней.
Какие звёзды в темноте граната!
Пусть даже он летит и падает куда-то:
С какого-то стола, в какую-то трубу -
Я и тогда тебя благодарю.
Пусть нож разрежет плод посередине,
Пусть он пройдёт хоть по моей хребтине -
Малиновым вином тебя дарю.
Густеет и мерцает половина,
Которая, быть может, предстоит.
Хмельнее мне не стать уже, чем ныне,
А эту терпкость кто мне сохранит?
Казалось страшной жизнь и иногда сейчас…
Но сердце жизни влагой серебрится,
Как жемчуг - внутренность, как под крылом - столица,
И, прижимаясь глазом в глаз,
Я вижу - мозг её лучится.
В пыль бархатную мне не превратиться,
И ягодой лечу в кипящий газ.
Отземный дождь
Внутри Таврического сада
Плутает нежная весна,
И почки жесткая ограда
Корявая листу тесна.
Я нахожу себя свечой,
На подоконнике горящей,
Стучащей пламени ключом,
То в тьму, то в этот сад саднящей.
Я нахожу себя пылинкой
Внутри большой трубы подзорной,
К стеклу прилипшей. Чьё-то око
Через меня бьёт взора током
И рушится в ночные дали.
Я нахожу себя у церкви
Среди могил, у деревянной.
Все в тучах небеса померкли,
Но льётся дождик осиянный
Огнями сотен свеч пасхальных,
Он льётся на платки и плечи,
Но льётся и ему навстречу
Дождь свечек - пламенный попятный.
Молитв, надежды - дождь отземный
С часовен рук - детей, старух,
И в дверь распахнутую вдруг
Поёт священник как петух,
И будто гул идет подземный…
Отростки роговые на ногах -
Воспоминанье тела о копытах,
Желание летать лопатки подрывает.
О, сколько в нас животных позабытых!
Не говоря о предках - их вообще
По целой армии в крови зарыто.
И плещутся, кричат, а сами глухи.
Не говоря о воздухе, воде, земле, эфире,
Огне, о разуме, душе и духе.
В каком же множественном заперта я мире.
Животные и предки, словно мухи,
Гудят в крови, в моей нестройной лире.
Протягивают мне по калачу.
Я - не хоккей и не собранье,
Напрасны ваши приставанья -
Себя услышать я хочу.
Кричит гиена, дерутся предки,
Топочет лошадь, летает птица,
В сердце молчанье бывает редко.
Они не видят - я единица.
Плавание
Я, Игнаций, Джозеф, Крыся и Маня
В тёплой рассохшейся лодке в слепительном плыли тумане,
Если Висла - залив, то по ней мы, наверно, и плыли,
Были наги - не наги в клубах розовой пыли,
Видны друг другу едва, как мухи в гранёном стакане,
Как виноградные косточки под виноградною кожей, -
Тело внутрь ушло, а души, как озими всхожи,
Были снаружи и спальным прозрачным мешком укрыли.
Куда же так медленно мы - как будто не плыли - а плыли?
Долго глядели мы все на скользившее мелкое дно.
Джозеф, на лбу у тебя родимое, что ли, пятно?
Он мне ответил, и стало в глазах темно.
Был я сторожем в церкви святой Флориана,
А на лбу у меня - смертельная рана,
Выстрелил кто-то, наверное, спьяну.
Видишь, Крыся мерцает в шёлке синем, лиловом,
Она сгорела вчера дома под Ченстоховом.
Nie ma juz ciala, а boli mnie glowa.*
Вся она тёмная, тёплая, как подгоревший каштан.
Was hat man dir du armes Kind getan?**
Что он сказал про меня - не то, чтобы было ужасно,
Только не помню я, что - понять я старалась напрасно -
Не царапнув сознанья, его ослепило,
Обезглазило - что же со мною там было?
Что бы там ни было - нет, не со мною то было.
Скрывшись привычно в подобии клетки,
Три канарейки - кузины и однолетки -
Отблеском пения тешились. Подстрелена метко,
Сгорбилась рядом со мной одноглазая белка.
Речка сияла, и было в ней плытко так, мелко.
Ах, возьму я сейчас канареек и белку.
Вброд перейду - что же вы, Джозеф и Крыся?
Берег - вон он - ещё за туманом не скрылся.
Кажется только вода неподвижным свеченьем,
Страшно, как током, ударит теченье,
Тянет оно в одном направленье,
И ты не думай о возвращенье.
Белкина шкурка в растворе дубеет,
В урне твой пепел сохнет и млеет.
Чтó там? А здесь солнышко греет.
Ну а те, кого я любила,
Их - не увижу уж никогда?
Что ты! Увидишь. И их с приливом
К нам сюда принесёт вода.
And if forever***, то... muzyka brzmi****, - из Штрауса обрывки.
Вода сгустилась вся и превратилась в сливки!
Но их не пьёт никто. Ах, если бы ты мог
Вернуть горячий прежний гранатовый наш сок,
Который так долго кружился, который - всхлип, щёлк -
Из сердца и в сердце - подкожный святой уголёк.
Красная нитка строчила, сшивала творенье Твоё!
О замысел один кровобращенья -
Прекрасен ты, как ангел мщенья.
Сколько лодок, сколько утлых кружится вокруг,
И в одной тебя я вижу, утонувший друг,
И котёнок мой убитый - на плечо мне прыгнул вдруг,
Лапкой белой гладит щёку -
Вместе плыть не так далёко.
Будто скрипнули двери -
Вёсел в уключинах взлёт,
Тёмную душу измерить
Спустился ангел, как лот...
* Уже нет тела, а голова болит (польск. ).
** Что сделали с тобой, бедное дитя? (Гёте)
*** И если навсегда... (Байрон)
**** Музыка гремит (польск. ).
Путь желаний - позвоночник
Начинается от звёзд,
Долгой, тёмной тела ночью
Он ведёт нас прямо в хвост.
Образует он пространство
Для златых круженья вод,
И без этой гибкой палки
Череп был бы, где живот.
Мост он, шпалы, он дрожит,
Лестница, опора зданья,
Трепет по нему бежит,
В нём кочует тайнознанье.
Рождение и эксплуатация двойника
Сумрак на полусогнутых
Подошёл и обрушился тьмой,
Где я сижу, обняв колени,
Над загнивающей рекой.
На горе лиловеет церковь,
Сухо скрипит причал,
Вас возглашает - Премудрость,
Слышится мне - Печаль.
Будто сплетясь корнями
Или две карты в руке,
Двойник, прорезающий рёбра,
Рванулся, как меч, к земле.
Наклонилась, почти отделилась,
Снова слилась со мной,
Но вот, наконец, упала
На песок сырой,
Русоволосая, капли пота
Над верхней губой…
Что ж? мои заботы
Будут теперь с тобой.
А я - куда волна стеклянная плывёт -
И лодка правит без руля,
Где Астрахань, а может, Шамбала,
Луна дохнёт, как ветер, и несёт,
И ворошит - не гаснет ли зола.
Служит крепкими столбами
Праздников круговорот,
На которые кругами
Кто-то мечет - год на год.
Но пылинка - что же блещет
Пыль от мига Твоего?
В каждом атоме трепещет
Сретенье и Рождество.
Сомнамбула
Сквозь закрытые веки
Вползла в сознание Луна
И впилась когтями навеки,
И даже сквозь Солнце видна.
Были вроде понятья - совесть и честь,
Как заржавевшей краски опилки на дне,
Меня манит туда, где покато и жесть,
Я не здесь, я давно уж не здесь - я в Луне.
Будто слякоть морская,
За нею приливом тянусь,
А запри меня в погреб,
Найду в потолке - не собьюсь.
Я - сова, в моих венах дорожки Луны,
И такими, как я, - твои сети полны.
Как совиный украл зрачок,
Чьей крови клубок
Зацепила зубами Луна,
Кто, как море послушны,
Как ветер, слепы,
В полдень -
Как в полночь.
Так сухо взорвалась весна,
Уже и почки покраснели,
Но выпал серый сирый снег
На день второй Святой недели.
Он выпал на грачей суровых,
Сидящих твёрдо в гнездах новых,
Он первую ожёг траву,
Я думала - зачем живу?
Всё покачнулось, будто в вере,
Котёнок дико завопил,
Спустилась чаша, будто череп,
И Бога Бог в саду молил.
И Троицы на миг крыло
Как бы подбитое повисло,
Ума качнулось коромысло,
И кануло на дно весло.
Набухли от воды кресты,
Пытались расцвести могилы,
Средь плодородной черноты
И в синем сумраке бродили.
Не всё равно ли, сколько жить?
Мешок, что шею натирает,
Воспоминаний груз вмещает,
В шесть, шестьдесят
Такой же он - взгляни назад.
То выбросишь, а то положишь,
А после потеряешь весь.
Жить - чтобы лучше стала я?
Но лучше уж бывала я,
А после снова, как свинья,
В грязи валялась.
Себе скажу я в укоризне -
Плывёт река, и лодке плыть.
Как утреню - вечерню жизни
Без страха надо отслужить.
Ирене Ясногородской
Танцующий Давид. И я с тобою вместе!
Я голубем взовьюсь, а ветки вести
подпрыгнут сами в клюв,
не камень - пташка в ярости,
ведь он - Творец, Бог дерзости.
Выламывайтесь, руки! Голова,
летай на левой в правую ладонь.
До соли выкипели все слова,
в Престолы превратились все слова,
и гнётся, как змея, огонь.
Трещите, волосы, звените, кости,
меня в костёр для Бога щепкой бросьте.
Вот зеркало - гранёный океан -
живые и истлевшие глаза,
хотя Тебя не видно там,
но Ты висишь в них, как слеза.
О Господи, позволь
Твою утишить боль.
Нам не бывает больно,
мучений мы не знаем,
и землю, горы, волны
зовём - как прежде - раем.
О Господи, позволь
твою утишить боль.
Щекочущая кровь, хохочущие кости,
меня к престолу Божию подбросьте.
Михаилу Шварцману
Ткань сердца расстелю Спасителю под ноги,
Когда Он шёл с крестом по выжженной дороге,
Потом я сердце новое сошью.
На нём останется - и пыль с Его ступни,
И тень креста, который Он несёт.
Всё это кровь размоет, разнесёт,
И весь состав мой будет просветлён,
И весь состав мой будет напоён
Страданья светом.
Есть всё: тень дерева, и глина, и цемент,
От света я возьму четвёртый элемент
И выстрою в теченье долгих зим
Внутригрудной Ерусалим.
Владимиру Сайтанову
У круглых дат - вторая цифра ноль,
Он бесконечен, можно в нём кататься,
Как в колесе. В нём можно и остаться,
Пусть он ударится об столб -
И к единице можно привязаться.
И цифры, я скажу, тем хороши,
Что в каждой - выступы, угольники, круги
И каждой цифре есть за что держаться.
Но жизнь струится, льётся, ткётся
Широкой быстрой буквой «S»,
Сплетённая из крови, света, тени,
Из шелковичных змей и из растений,
Как в час отлива, тянет за колени
В глубины. Из плечей растёт.
Остановись! А то уже не в радость.
Но льётся мне на плечи мягко, душно.
На что мне столько? Что сопью я? - Старость.
Здесь хватит на широкие морщины,
На мягкое, свободное в покрое
Объёмистое тело. На одежды,
Пожалуй, царственные…
Потом она шерстянкой обернётся,
В чужой цветной ковёр воткётся,
Которого нам не видать.
Уроки Аббатисы
Из поэмы «Труды и дни Лавинии, монахини
из ордена Обрезания Сердца
(От Рождества до Пасхи)»
Мне Аббатиса задала урок -
Ей карту Рая сделать поточнее.
Я ей сказала - я не Сведенборг.
Она мне: будь смиренней и смирнее.
Всю ночь напрасно мучилась и сникла,
Пока не прилетел мой Ангел-Волк,
Он взял карандаши, бумагу, циркуль
И вспомнил на бумаге всё, что мог.
Но Аббатиса мне сказала: «Спрячь.
Или сожги. Ведь я тебя просила,
Тебе бы только ангела запрячь,
А где ж твои и зрение и сила?»
Мне Аббатиса задала урок -
Чтоб я неделю не пила, не ела,
Чтоб на себя я изнутри смотрела
Как на распятую - на раны рук и ног.
Неделю так я истово трудилась -
А было лето, ухала гроза, -
Как на ступнях вдруг язвами открылись
И на ладонях синие глаза.
Я к Аббатисе кинулась - смотрите!
Стигматы! В голубой крови!
Она в ответ: ступай назад в обитель,
И нет в тебе ни боли, ни любви.
Мне Аббатиса задала урок -
Чтоб я умом в Ерусалим летела
На вечерю прощанья и любви, -
И я помчалась, бросив на пол тело.
«Что видела ты?» - «Видела я вечер.
Все с рынка шли. В дому горели свечи.
Мужей двенадцать, кубок и ножи,
Вино, на стол пролитое. В нём - муху.
Она болтала лапками, но жизнь
В ней, пьяной, меркла...»
- «Ну а Спасителя?» -
«Его я не видала.
Нет, врать не буду. Стоило
Глаза поднять - их будто солнцем выжигало,
Шар золотой калил. Как ни старалась -
Его не видела, почти слепой осталась».
Она мне улыбнулась - «Глазкам больно?»
И в первый раз осталась мной довольна.
Я знаю, чего я хотела,
Теперь уж того не хочу.
Хотела я муки и славы,
И в руки попасть к палачу.
Чтоб едкою этой печатью
Прижечь свои бедные дни,
Конец осветил бы начало,
И смыслом они проросли.
Но мышкою жизнь проскользнула,
В ней некогда даже хотеть,
Но в следующей жизни хочу я
Снотворным маком расцвесть.
Не ты ль - нашлёпка на боку?
В Санкт-Петербурге скончалась выдающаяся русская поэтесса Елена Андреевна Шварц. Невосполнимая утрата для города, который она воспевала. Незаменимая потеря для поэзии, которой она беззаветно служила. И для эпохи, в которой мы были её современниками и читателями.
Лену Шварц я впервые увидел и услышал ранней весной 1963 года. Ей было четырнадцать. Миниатюрная, безумно хорошенькая, безумно надменная, безумно ― и это сразу было понятно ― талантливая.
А в глазах твоих кони храпели
И монахи сжигали ведьм.
Ты трепался, трепался, трепался,
Я смеялась, смеялась, смеялась,
А в глазах твоих, диких и древних,
Подливали в бокалы яд.
Год спустя мы с Евгением Вензелем пригласили её в гости: бутылка водки, большая бутылка венгерского бренди, бутылка шампанского и лимон.
Нет, лёгким Парщиков не был, слишком знал себе цену; зато был ироничным, внимательным и женолюбивым. Имел склонность к эффектным жестам, но временами был прижимист. Читал стихи, свои и чужие, энергично и напористо, работая на эстраде точно тяжеловес. «Борцы выпрыгивают из кавычек ковра. А ты ― испаряясь, как изо льда…»
Роман их (а затем и брак) был долог и мучителен; Лену он искалечил, а Женю сломал. У неё был салон, а у него ― «Сайгон» ― и рифмовалось одно с другим как-то криво.
― Почему тебя вчера не было?
― Я уже ехал к тебе, но по дороге случайно встретил у «Сайгона» Топорова.
― Случайно встретить Топорова у «Сайгона» ― это всё равно что случайно встретить на Московском вокзале проститутку!
Поэтические посиделки он ненавидел настолько, что, когда к Лене приходили братья и сёстры по несчастью, прятался на всё время визита в платяном шкафу.
Иногда, впрочем, вырывался оттуда и выгонял из квартиры Дины Морисовны Шварц (пожизненной главной помощницы легендарного режиссёра Товстоногова) всю захмелевшую в основном от стихов шатию-братию.
Чаще, правда, гостей выгоняла сама буйная во хмелю Елена.
Какое-то время она училась на филологическом факультете университета, но сбежала оттуда, затерроризированная преподавательницей физического воспитания (заслуженным мастером спорта по лыжам, олимпийской чемпионкой!), на театроведческий, который в конце концов более-менее благополучно закончила.
Нигде никогда не служила, но литературных и театральных приработков не чуралась.
Уже в 2003 году, получив огромную по тем временам премию «Триумф», с извинениями вернула мне в «Лимбус» заказанный и непереведённый роман, но уже через пару месяцев вновь попросила переводной работы и без увлечения, но вполне профессионально занялась ею.
Сразу вслед за «Триумфом» у неё в квартире произошёл пожар, не пощадивший и соседского жилья, ― и 50 тыс. долларов от Березовского в этом огне сгорели.
«Триумф» организовал Андрей Вознесенский ― честь и хвала за это. С ним и с Беллой Ахмадулиной Елена Шварц в какой-то мере дружила. В родном городе то дружила, то ссорилась, то вновь начинала дружить со всеми мало-мальски значащими и, увы, многими ничего не значащими любителями сочинять в столбик и в строчку.
Кулуарная слава её в 1960―1970-е была велика, но несколько двусмысленна. В андеграунде, как это ни странно, существовал свой мейнстрим ― и стихи Елены Шварц, при всём её несомненном таланте, в него не вписывались.
Существовала (что как раз понятно) своя чёткая иерархия, а Елену, вслед за Иосифом Бродским и едва ли не наравне с ним, из иерархии ― видимо, для сохранения внутренних пропорций этого костерка амбиций ― вывели. Да и она сама держалась подчёркнуто наособицу.
Потом были прорыв к зарубежным публикациям, пресловутый «Клуб-81» (и альманах «Круг», куратор которого напечатал маленькую подборку стихов Елены в обмен на постановку собственной пьесы на Малой сцене у Товстоногова), перестройка, новый брак и новый развод, смерть Дины Морисовны…
Помня и любя раннюю лирику Елены Шварц, я долгое время относился несколько скептически к её зрелому творчеству. Лишь сборник «Песня птицы на дне морском» (1995) с ключевым образом пифии открыл мне глаза на то, что мы имеем дело с поэтом того уровня, на котором (по слову того же Бродского) любые иерархии становятся бессмысленными.
Как стыдно стариться ―
Не знаю почему,
Ведь я зарока не давала
Не уходить в ночную тьму,
Не ускользать во мрак подвала,
Себе сединами светя,
Я и себе не обещала,
Что буду вечное дитя.
Но всё ж неловко мне невольно,
Всем увяданье очевидно.
Я знаю ― почему так больно,
Но почему так стыдно, стыдно?
В 1990-е стихи Елены Шварц много печатали: в «Пушкинском фонде» у Геннадия Комарова практически ежегодно выходило по сборнику, а в «ИНА-Пресс» у Николая Кононова вышло двухтомное «Избранное»; она ездила по свету с поэтическими выступлениями; на Западе по её творчеству защищали первые диссертации.
Однако вне круга (вернее, кружка) обожателей, вне уже начавшей складываться сугубо поэтической тусовки её, можно сказать, не знали.
Когда, в самом конце десятилетия, я, заручившись поддержкой земляка Михаила Золотоносова, предпринял попытку присудить ей большую премию Аполлона Григорьева, выяснилось, что остальные члены жюри стихов Шварц просто-напросто не читали. Не читал даже председатель жюри Сергей Чупринин, в «Знамени» у которого она к тому времени уже не раз напечаталась (а с тех пор стала печататься ещё чаще).
Умер Лев Лосев. Под обаянием этого поэта находилось целое поколение тех, кто пришёл в литературу в самом конце 90-х. Тогда казалось, что только так можно писать после Бродского: иронично, умно, на разные голоса. Не навязывая «мятущейся ауры поэта» читателю.
И даже «Триумф» не изменил столь печального положения дел. Буквально за неделю до присуждения этой премии в «Лимбусе» вышел сборник малой прозы и эссеистики Елены Шварц ― и прекрасно помню, с каким скрипом расходился (да так в итоге и не разошёлся) тираж в тысячу экземпляров.
Елена Шварц много и по-прежнему прекрасно писала и в 2000-е (хотя всё же пик её творчества, а точнее, второй пик пришёлся на 1990-е) и оставалась, как принято говорить, культовым автором всё в той же, распространившейся на обе столицы и на всемирную черту новой оседлости, тусовке.
Но в тусовке бесконечно девальвировалось и макабрически извратилось и само понятие «культовый автор». С некоторых пор ― в полное отсутствие стороннего читателя ― все объявили друг друга культовыми. В крайнем случае через одного.
А Елена ― как та самая олимпийская чемпионка, от которой она когда-то, первокурсницей, с поразительной прытью улепётывала по коридорам филфака под грозный крик «Шварц! Шварц! Стой! Кому говорят! Шварц!» ― никогда не признавала никакого места, кроме первого, и никакой медали, кроме как наивысшей пробы.
При всей актуальности и даже авангардности своей поэтической манеры, вобравшей в себя сюрреалистическую метафорику, «зыбкий метр», новую античность, «китайщину» и парадоксальное жонглирование высокой и низкой лексикой, Елена Шварц была поэтом романтического, точнее, даже байронического склада ― поэтом, ни соперников, ни равных соратников у которого не может быть по определению.
Кроме Бога, с которым можно, свидетельствует Ветхий Завет, помериться силами, пусть ты и потерпишь поражение в этой борьбе.
Кроме смерти, которая всё равно возьмёт своё.
Сон и смерть слывут братом и сестрой.
Кроме ― о Господи, я помню её четырнадцатилетней! ― старости.
- Воробей
- 1.
Тот, кто бился с Иаковом,
станет биться со мной?
Всё равно. Я Тебя вызываю
на честный бой.
Я одна. Ты один.
Пролетела мышь, проскрипела мышь.
Гулко дышит ночь. Мы с Тобой,
как русские и Тохтамыш,
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field "wikibase" (a nil value).
Ошибка Lua в Модуль:Wikidata на строке 170: attempt to index field "wikibase" (a nil value).
Еле́на Андре́евна Шварц (17 мая , Ленинград - 11 марта , Санкт-Петербург) - русская поэтесса, прозаик, одна из ведущих фигур ленинградской неофициальной культуры 1970-х и 1980-х годов.
Биография
Родилась в 1948 году в Ленинграде. Мать, Дина Морисовна Шварц - литературный деятель, заведующая литературной частью БДТ . Отец, Андрей Емельянович Джеджула (1913-1971) - профессор истории и парторг Киевского университета . По словам Елены Шварц, она никогда его не видела . Дед Морис Шварц возглавлял швейную фабрику им. Мюнценберга и был расстрелян "за подрыв швейной промышленности" в мае 1937 года, бабушка также была репрессирована.
Некоторые знаменитые строчки написала ещё в подростковом возрасте: «Бурлюк», «О море милое, тебя пересолили!» Непродолжительное время училась на Филологическом факультете ЛГУ . В 1971 году заочно окончила театроведческий факультет .
Официально нигде не работала, зарабатывала на жизнь переводами пьес для ленинградских театров. До начала перестройки публиковалась в СССР только в самиздате . В ближний круг общения Елены Шварц входили Виктор Кривулин , Дмитрий Бобышев , Сергей Стратановский , Юрий Кублановский , Михаил Шварцман .
Зимой 2001-02 гг. по приглашению фонда Бродского жила в Риме, на вилле Медичи . После пожара в квартире вынужденно перебралась в Дом писателей в Комарове . В 2002-08 гг. «Пушкинский фонд» выпустил наиболее полное, четырёхтомное собрание сочинений Елены Шварц.
Скончалась 11 марта 2010 года от онкологического заболевания. Отпевание состоялось в воскресенье, 14 марта , в Троицком (Измайловском) соборе Санкт-Петербурга . Похоронена на Волковском кладбище под одной плитой с матерью.
Признание
Произведения
В СССР c 1975 до 1985 публиковалась только в самиздате, иногда под псевдонимами. C 1978 печаталась за рубежом. Публикации в журналах русской эмиграции: «22» (№ 5), «Вестник РХД» (№ 140), «Эхо» (1978, № 2; 1979, № 1; 1980, № 1, 4), «Стрелец» (№ 3, 1986), «Ковчег» (№ 5, 1980; № 6, 1981), «Мулета» (№ 1, 1984), «Гнозис» (№ 5/6, 1979), «Глагол» (№ 3, 1981), «Третья волна» (№ 12, 1982), «Грани» .
Со второй половины 80-х гг. публиковалась и в отечественной периодике - в журналах «Вестник новой литературы» , «Родник» , «Радуга» , «Аврора» , «Звезда» , «Нева» , «Новое литературное обозрение» , «Критическая масса» , «Urbi» , «Знамя» , «Новый мир» , в альманахе «Камера хранения» и др.
Сборники стихов
- «Танцующий Давид». - N. Y. : Russica Publishers, 1985. - ISBN 0-89830-074-6.
- «Стихи». - П. : Беседа, 1987.
- «Труды и дни Лавинии, монахини из ордена Обрезания Сердца». - Ann Arbor : Ardis Publishers, 1987.
- «Стороны света». - Л. : Советский писатель, Ленинградское отделение, 1989. - 72 с., 5000 экз. - ISBN 5-265-00727-X.
- «Стихи». - Л. : Ассоциация «Новая литература», 1990. - 120 с., 10 000 экз. - ISBN 5-85080-001-8
- «Лоция ночи. Книга поэм». - СПб. : Советский писатель, Санкт-Петербургское отделение, 1993.
- «Песня птицы на дне морском». - СПб. : Пушкинский фонд, 1995.
- «Mundus Imaginalis: Книга ответвлений». - СПб. : Эзро, 1996.
- «Западно-восточный ветер: Новые стихотворения». - СПб. : Пушкинский фонд, 1997.
- «Соло на раскалённой трубе». - СПб. : Пушкинский фонд, 1998.
- «Стихотворения и поэмы». - СПб. : ИНАПРЕСС , 1999.
- «Дикопись последнего времени». - СПб. : Пушкинский фонд, 2001.
- «Трость скорописца». - СПб. : Пушкинский фонд, 2004.
- «Вино седьмого года». - СПб. : Пушкинский фонд, 2007.
- «Перелетная птица (последние стихи )». - СПб. : Пушкинский фонд, 2011.
- Определение в дурную погоду. - СПб. : Пушкинский фонд, 1997.
- Видимая сторона жизни. - СПб. : Лимбус, 2003.
- «Габриэле Д’Аннунцио. Крылатый циклоп». - СПб. : «Вита Нова» , 2010. - с. 528. - ISBN 978-5-93898-291-8. - (Серия: Жизнеописания).
- «Сочинения Елены Шварц», тт. I-II. - СПб. : Пушкинский фонд, 2002 (стихотворения и поэмы).
- «Сочинения Елены Шварц», тт. III-IV. - (СПб. : Пушкинский фонд, 2008 (стихи, проза и пьеса).
- Paradise: selected poems. - Newcastle upon Tyne: Bloodaxe, 1993
- Ein kaltes Feuer brennt an den Knochen entlang … : Gedichte. - Chemnitz; B. ; St. Petersburg: Oberbaum, 1997
- Das Blumentier: Gedichte. - Düsseldorf: Grupello-Verl., 1999, hrsg. und übersetzt von Alexander Nitzberg
- La vierge chevauchant Venise et moi sur son épaule: poèmes. - Évian: Alidades, 2003
- Olga Martynova, Jelena Schwartz. Rom liegt irgendwo in Russland. Zwei russische Dichterinnen im lyrischen Dialog uber Rom. Russisch / Deutch. Aus dem Russischen von Elke Erb und Olga Martynova. - W. : Edition per procura, 2006.
- Birdsong on the seabed. - Tarset: Bloodaxe Books, 2008
Стихи Е. А. Шварц также переводились на сербский, шведский, норвежский, итальянский, иврит и др. языки.
Переводческая деятельность
- Перевод с немецкого романа Мартина Бубера «Гог и Магог».
Напишите отзыв о статье "Шварц, Елена Андреевна"
Примечания
Литература
- Самиздат Ленинграда, 1950-е - 1980-е. Литературная энциклопедия. М.: Новое литературное обозрение , 2003, с.365-368
- Дарк Олег. Танец молнии //«Новый Мир» 2004, № 10.
- Уланов А. Елена Шварц. Стихотворения и поэмы // «Знамя» 1999, № 9.
Ссылки
|
|||||||||||||||
Отрывок, характеризующий Шварц, Елена Андреевна
– Что же нам теперь делать?.. – уже совсем запаниковала малышка. – Пойдём же, ну, пойдём!!!– Куда?– тихо спросил мальчик. – Нам теперь некуда идти...
Я не могла этого дольше выносить и решила поговорить с этой несчастной, цеплявшейся друг за друга, перепуганной парой детей, которых судьба вдруг, ни за что, ни про что, вышвырнула в какой-то чужой и совершенно им непонятный мир. И я могла только лишь попробовать представить, как страшно и дико всё это должно было быть, особенно этой маленькой крошке, которая ещё вообще понятия не имела о том, что такое смерть...
Я подошла к ним ближе и тихо, чтобы не напугать, сказала:
– Давайте поговорим, я могу вас слышать.
– Ой, Видас, видишь, она нас слышит!!! – заверещала малышка. – А ты кто? Ты хорошая? Ты можешь сказать маме, что нам страшно?..
Слова лились сплошным потоком из её уст, видимо она очень боялась, что я вдруг исчезну и она не успеет всего сказать. И тут она опять посмотрела на скорую помощь и увидела, что активность врачей удвоилась.
– Смотрите, смотрите, они сейчас нас всех увезут – а как же мы?!. – в ужасе лепетала, совершенно не понимая происходящего, малышка.
Я чувствовала себя в полном тупике, так как первый раз столкнулась с только что погибшими детьми и понятия не имела, как им всё это объяснить. Мальчик вроде бы что-то уже понимал, а вот его сестра была так страшно напугана происходящим, что её маленькое сердечко не хотело понимать ничего вообще...
На какой-то момент я совершенно растерялась. Мне очень хотелось её успокоить, но я никак не могла найти нужных для этого слов и, боясь сделать хуже, пока молчала.
Вдруг из скорой помощи появилась фигура мужчины, и я услышала как одна из медсестёр кому-то крикнула: «Теряем, теряем!». И поняла, что следующим расставшимся с жизнью видимо был отец...
– Ой, па-апочка!!! – радостно запищала девчушка. – А я уже думала, ты нас оставил, а ты здесь! Ой, как хорошо!..
Отец, ничего не понимая, оглядывался по сторонам, как вдруг увидев своё израненное тело и хлопочущих вокруг него врачей, схватился обеими руками за голову и тихо взвыл... Было очень странно наблюдать такого большого и сильного взрослого человека в таком диком ужасе созерцавшего свою смерть. Или может, именно так и должно было происходить?.. Потому, что он, в отличие от детей, как раз-то и понимал, что его земная жизнь окончена и сделать, даже при самом большом желании, уже ничего больше нельзя...
– Папа, папочка, разве ты не рад? Ты же можешь видеть нас? Можешь ведь?.. – счастливо верещала, не понимая его отчаяния, дочка.
А отец смотрел на них с такой растерянностью и болью, что у меня просто разрывалось сердце...
– Боже мой, и вы тоже?!.. И вы?.. – только и мог произнести он. – Ну, за что же – вы?!
В машине скорой помощи три тела уже были закрыты полностью, и никаких сомнений больше не вызывало, что все эти несчастные уже мертвы. В живых осталась пока одна только мать, чьему «пробуждению» я честно признаться, совсем не завидовала. Ведь, увидев, что она потеряла всю свою семью, эта женщина просто могла отказаться жить.
– Папа, папа, а мама тоже скоро проснётся? – как ни в чём не бывало, радостно спросила девчушка.
Отец стоял в полной растерянности, но я видела, что он изо всех сил пытается собраться, чтобы хоть как-то успокоить свою малышку дочь.
– Катенька, милая, мама не проснётся. Она уже не будет больше с нами, – как можно спокойнее произнёс отец.
– Как не будет?!.. Мы же все в месте? Мы должны быть в месте!!! Разве нет?.. – не сдавалась маленькая Катя.
Я поняла, что отцу будет весьма сложно как-то доступно объяснить этому маленькому человечку – своей дочурке – что жизнь для них сильно изменилась и возврата в старый мир не будет, как бы ей этого не хотелось... Отец сам был в совершенном шоке и, по-моему, не меньше дочери нуждался в утешении. Лучше всех пока держался мальчик, хотя я прекрасно видела, что ему также было очень и очень страшно. Всё произошло слишком неожиданно, и никто из них не был к этому готов. Но, видимо, у мальчонки сработал какой-то «инстинкт мужественности», когда он увидел своего «большого и сильного» папу в таком растерянном состоянии, и он, бедняжка, чисто по мужски, перенял «бразды правления» из рук растерявшегося отца в свои маленькие, трясущиеся детские руки...
До этого я никогда не видела людей (кроме моего дедушки) в настоящий момент их смерти. И именно в тот злосчастный вечер я поняла, какими беспомощными и неподготовленными люди встречают момент своего перехода в другой мир!.. Наверное страх чего-то совершенно им неизвестного, а также вид своего тела со стороны (но уже без их в нём присутствия!), создавал настоящий шок ничего об этом не подозревавшим, но, к сожалению, уже «уходящим» людям.
– Папа, папа, смотри – они нас увозят, и маму тоже! Как же мы теперь её найдём?!..
Малышка «трясла» отца за рукав, пытаясь обратить на себя его внимание, но он всё ещё находился где-то «между мирами» и никакого внимания на неё не обращал... Я была очень удивлена и даже разочарована таким недостойным поведением её отца. Каким бы испуганным он не был, у его ног стоял малюсенький человечек – его крохотная дочурка, в глазах которой он был «самым сильным и самым лучшим» папой на свете, в чьём участии и поддержке она в данный момент очень нуждалась. И до такой степени раскисать в её присутствии, по моему понятию, он просто не имел никакого права...
Я видела, что эти бедные дети совершенно не представляют, что же им теперь делать и куда идти. Честно говоря, такого понятия не имела и я. Но кому-то надо было что-то делать и я решила опять вмешаться в может быть совершенно не моё дело, но я просто не могла за всем этим спокойно наблюдать.
– Простите меня, как вас зовут? – тихо спросила у отца я.
Этот простой вопрос вывел его из «ступора», в который он «ушёл с головой», будучи не в состоянии вернуться обратно. Очень удивлённо уставившись на меня, он растерянно произнёс:
– Валерий... А откуда взялась ты?!... Ты тоже погибла? Почему ты нас слышишь?
Я была очень рада, что удалось как-то его вернуть и тут же ответила:
– Нет, я не погибла, я просто шла мимо когда всё это случилось. Но я могу вас слышать и с вами говорить. Если вы конечно этого захотите.
Тут уже они все на меня удивлённо уставились...
– А почему же ты живая, если можешь нас слышать? – поинтересовалась малышка.
Я только собралась ей ответить, как вдруг неожиданно появилась молодая темноволосая женщина, и, не успев ничего сказать, опять исчезла.
– Мама, мама, а вот и ты!!! – счастливо закричала Катя. – Я же говорила, что она придёт, говорила же!!!
Я поняла, что жизнь женщины видимо в данный момент «висит на волоске», и её сущность на какое-то мгновение просто оказалась вышибленной из своего физического тела.
– Ну и где же она?!.. – расстроилась Катя. – Она же только что здесь была!..
Девочка видимо очень устала от такого огромного наплыва самых разных эмоций, и её личико стало очень бледным, беспомощным и печальным... Она крепко-накрепко вцепилась в руку своему брату, как будто ища у него поддержки, и тихо прошептала:
– И все вокруг нас не видят... Что же это такое, папа?..
Она вдруг стала похожа на маленькую, грустную старушечку, которая в полной растерянности смотрит своими чистыми глазами на такой знакомый белый свет, и никак не может понять – куда же теперь ей идти, где же теперь её мама, и где теперь её дом?.. Она поворачивалась то к своему грустному брату, то к одиноко стоявшему и, казалось бы, полностью ко всему безразличному отцу. Но ни один из них не имел ответа на её простой детский вопрос и бедной девчушке вдруг стало по-настоящему очень страшно....
– А ты с нами побудешь? – смотря на меня своими большими глазёнками, жалобно спросила она.
– Ну, конечно побуду, если ты этого хочешь, – тут же заверила я.
И мне очень захотелось её крепко по-дружески обнять, чтобы хоть чуточку согреть её маленькое и такое испуганное сердечко...
– Кто ты, девочка? – неожиданно спросил отец. – Просто человек, только немножко «другой», – чуть смутившись ответила я. – Я могу слышать и видеть тех, кто «ушёл»... как вот вы сейчас.
– Мы ведь умерли, правда? – уже спокойнее спросил он.
– Да, – честно ответила я.
– И что же теперь с нами будет?
– Вы будете жить, только уже в другом мире. И он не такой уж плохой, поверьте!.. Просто вам надо к нему привыкнуть и полюбить.
– А разве после смерти ЖИВУТ?.. – всё ещё не веря, спрашивал отец.
– Живут. Но уже не здесь, – ответила я. – Вы чувствуете всё так же, как раньше, но это уже другой, не ваш привычный мир. Ваша жена ещё находится там, так же, как и я. Но вы уже перешли «границу» и теперь вы на другой стороне, – не зная, как точнее объяснить, пыталась «достучаться» до него я. МАРТОВСКИЕ МЕРТВЕЦЫ 1. Веришь ли, знаешь ли? Пусть церковь тоже человек И вросший в землю микрокосм. А нас ведь освятил Христос. Так вознесись главой своей Превыше каменных церквей. Раньше я все мысли говорила, Раньше я была как люди тоже, На свечу ночную на могиле Под дождем весенним я похожа. Оглянулась, оборотилась. Есть у церкви живот, есть и ноги, По живот она в землю врылась, А земля - грехи наши многи. Есть и сердце у нее, Через кое протекали Поколенья на коленях, Что кровинки - тень за тенью, Гулкий шепот покаянья. Из тела церкви выйдя вон, В своем я уместилась теле, Алмазные глаза икон По-волчьи в ночь мою смотрели. Темное, тайное внятно всем ли? О сколько раз, возвращаясь вспять, Пяту хотела, бросаясь в землю Церкви в трещинах целовать. И, крестясь со страхом и любовью, В ее грудь отверстую скользя, Разве мне ее глухою кровью Стать, как этим нищенкам, нельзя? 2. Черная бабочка Звезды вживлены в крылья, В бархат несминаемый вечный, С лицом огромным меж нежных крыл, Мужским и нечеловечьим. Из винтовок она вылетает, Впереди пули летит, Кто видал ее - не расскажет, Как она свое стадо клеймит. Называли, именовали - Ангел смерти трудолюбив, Океаны что мысль пролетала, Каждый колос ревниво срезала Из бескрайних все новых нив. Закружилась она, зашептала, Легким взмахом сознанье темня: Как же ты воротиться мечтала, Если ты видала меня? 3 Где соловей натер алмазом дробным Из холщевины небеса, Там умирала, как на месте диком, лобном Оранжевая полоса. Звезда расколотым орехом К деревьям низко подплыла, И будто ночи этой эхо Духа полночь моего была. Там луны пестрые сияли, И звезды смутно голосили, И призраки живыми стали - Входили, ели, выходили И жадно и устало жили. Там звери чье-то тело тащат В нагроможденье скал, И с глазом мертвым, но горящим В колодце темном и кипящем Бог погребен стоял. 4. Весной мертвые рядом В мертвых холодном песке Стану и я песчинкой, На голубом виске Разведу лепестки и тычинки. Куна пролетает, горя, Только не эта, другая. Мертвых холодных моря Без берегов и края. Подросток - только он один - он одинокость с Богом делит, Но уж зовет поводыря его душа, привстав над телом. Никогда ты не будешь уже одиноким - это верно тебе говорю - Духи липнут к душе - всюду кто-нибудь будет - в аду ли, в раю. Душ замученных промчался темный ветер, Черный лед блокады пронесли, В нем, как мухи в янтаре, лежали дети, Мед давали им - не ели, не могли. Их к столу накрытому позвали, Со стола у Господа у Бога Ничего они не брали И смотрели хоть без глаз, но строго. И ребром холодным отбивали По своим по животам поход-тревогу. И тогда багровый лед швырнули вниз И разбили о Дворцовую колонну, И тогда они построились в колонны И сребристым прахом унеслись... Может, я безумна? - о йес! Ах, покойников шумит бор сырой и лес Ах, чего же вы шумите, что вы стонете? Не ходила на кладбище по ночам, Так чего ж вы стали видимы и гоните? И не тратьтесь на меня по пустякам И ты, поэт, нездешний друг! Но и тебя мне видеть жутко, Пророс ты черной незабудкой, Смерть капает из глаз и рук. Он смерть несет как будто кружку Воды колодезной холодной, Другой грызет ее, как сушку, И остается все голодный. Моя душа меня настигла - ой! Где ты была - неважно. Бог с тобой. Любовь из пальцев рвется ко всему - К уроду, к воробью - жилищу Твоему. А вот и кровь бредет - из крови волоса - Розовые закатила глаза. «Я человек, - она плачет, - я жажду!» О Маринетти - tu l`a voulu,* Ну так и стражди. И все-таки могучий Дионис, Обняв за икры Великий Пост, Под лед летает к рыбам вниз И ниже - ниже - выше звезд. И в их смешенье и замесе, ___________________ *Ты этого хотел (фр.) В их черно-белой долгой мессе Ползу и я в снегах с любовью, Ем серый снег вразмешку с кровью. И в эти дни, в Великий Пост, Дождь черный сыплется от звезд, Кружком обсели мертвецы, Повсюду волочу их хвост. И Юнг со скальпелем своим Надрежет, не колеблясь, душу И имя тайное мое Горячим вдышит ветром в уши. Косматый мрак с чужим лицом Моим прикинулся отцом, Свою непрожитую силу Из жирной киевской земли, Из провалившейся могилы Вливает в вену мне - возьми! Нет, не про вас души алтарь! Что надо вам, умершим всем? И так я, как безумный царь, И снег, и глину, звезды ем Пью кровь из правого соска Такую горькую - напрасно За плечи тащите меня В ад, как в участок вы - так страстно. Всю вашу цепь столкну в овраг - Душой, не телом, в теле - тесно, Когда Страстной я слышу шаг, Гром тишины ее небесной. Вы, звери, крыльями шумя, Хотите поглотить меня, Вы, птицы, сладкий тленный мозг Из кости алчете, из сердцевины. Аркольский я - пусть слабый - мост, Толкнете - полетит в пучину Космический Наполеон, И мир, и свет, и блеск времен. Стоит, меняя маски, лица И пятки мне вдавив в глазницы. Меча вы слышите ли звон? Всю вашу цепь столкну в овраг - Душой, не телом, в теле - тесно, Когда Страстной я слышу шаг, Гром тишины ее небесной. 5 Смерть - это веселая Прогулка налегке, С тросточкой в руке. Это - купанье Младенца в молоке. Это тебя варят, Щекотно кипятят, В новое платье Одеть хотят. Смерть - море ты рассвета голубое, И так в тебя легко вмирать - Как было прежде под водою Висеть, нырять, Разглядывая призрачные руки И тени ног, - Так я смотрю сквозь зелень, мглу разлуки В мир - как в песок. Ты умер - расцветает снова Фиалковый цветок. Ты, смерть, пчела, - и ты сгустить готова В мед алый сок. Не бойся синей качки этой вечной, Не говори - не тронь меня, не тронь, Когда тебя Господь, как старый жемчуг Из левой катит в правую ладонь. 1980 ЧЕРНАЯ ПАСХА 1. Канун Скопленье луж как стадо мух, Над их мерцанием и блеском, НАД расширяющимся плеском Орет вороний хор. И черный кровоток старух По вене каменной течет вдоль глаз в притвор Апрель, удавленник, черно лицо твое, Глаза серей носков несвежих, Твоя полупрозрачна плешь, Котел - нечищенный, безбрежный, Где нежный праздник варят для народа - Спасительный и розовый кулеш. Завтра крашеные яйца, Солнца легкого уют, Будем кротко целоваться, Радоваться, что мы тут. Он воскрес - и с Ним мы все, Красной белкой закружились в колесе И пылинкою в слепящей полосе. А нынче, нынче все не то... И в церкву не пройти На миг едва-едва вошла В золотозубьга рот кита миллионера, Она все та же древняя пещера, Что, свет сокрыв, от тьмы спасла, Но и сама стеною стала, И чрез нее, как чрез забор, Прохожий Бог кидает взор. Войдешь - и ты в родимом чреве: Еще ты не рожден, но ты уже согрет И киноварью света разодет. Свечи плачутся, как люди, Священника глава на блюде Толпы - отрубленной казалась. В глазах стояла сырость, жалость. Священник, щука золотая, Багровым промелькнул плечом, И сердца комната пустая Зажглась оранжевым лучом. И, провидя длань Демиурга Со светящимся мощно кольцом, В жемчужную грязь Петербурга Я кротко ударю лицом. Лапки голубю омыть, Еще кому бы ноги вымыть? Селедки выплюнутая глава Пронзительно взглянула, Хоть глаз её давно потух, Но тротуар его присвоил И зренье им свое удвоил. Трамвай ко мне, багрея, подлетел И, как просвирку, тихо съел. Им ведь тоже, багровым, со складкой на шее, Нужно раз в году причаститься. 2. Где мы? Вот пьяный муж Булыжником ввалился И, дик и дюж, Заматерился. Он весь как божия гроза; «Где ты была? С кем ты пила? Зачем блестят твои глаза И водкой пахнет?» - И кулаком промежду глаз Как жахнет. И льется кровь, и льются слезы. За что, о Господи, за что? Еще поддаст ногою в брюхо, Больной собакой взвизгнешь глухо И умирать ползешь, Грозясь и плача, в темный угол. И там уж волю вою дашь. Откуда он в меня проник - Хрипливый злой звериный рык? Толпой из театра при пожаре Все чувства светлые бежали. И боль и ненависть жуешь. Когда затихнешь, отойдешь, Он здесь уже, он на коленях, И плачет и говорит «Прости, Не знаю как... ведь не хотел я...» И темные слова любви Бормочет с грустного похмелья. Перемешались наши слезы, И я прощаю, не простив, И синяки цветут, как розы. ....................... Мы ведь - где мы? - в России, Где от боли чернеют кусты, Где глаза у святых лучезарно пусты, Где лупцуют по праздникам баб... Я думала - не я одна, - Что Петербург, нам родина - особая страна, Он - запад, вброшенный в восток, И окружен, и одинок, Чахоточный, всё простужался он, И в нем процентщицу убил Наполеон. Но рухнула духовная стена - Россия хлынула - дурна, темна, пьяна. Где ж родина? И поняла я вдруг: Давно Россиею затоплен Петербург. И сдернули заемный твой парик, И все увидели, что ты - Все тот же царственный мужик, И так же дергается лик, В руке топор, Расстегнута ширинка... Останови же в зеркале свой взор И ложной красоты смахни же паутинку О Парадиз! Ты - избяного мозга порожденье, Пропахший щами с дня рожденья. Где ж картинка голландская, переводная? Ах, до тьмы стая мух засидела родная, И заспала тебя детоубийца - Порфироносная вдова, В тебе тамбовский ветер матерится, И окает, и цокает Нева. 3. Разговор с жизнью во время тяжелого похмелья Багрянит око Огнем восток, Лимонным соком Налит висок. И желт состав, Как из бутылки, Пьет жизнь, припав Вампиром к жилке. Ах, жизнь, оставь, Я руку ли тебе не жала, Показывала - нет кинжала, А ты, а ты не унялась... И рвет меня Уже полсуток. О подари хоть промежуток - Ведь не коня. Ну на - терзай, тяни желудок к горлу, Все нутро - гляди - в нем тоже нет оружья, Я не опасна, я - твоя, Хоть твоего мне ничего не нужно. Но, тихая, куском тяжелым мяса, Она прижмется вся к моим зрачкам. Жива ль она? Мертва? Она безгласна, И голос мой прилип к ее когтям. И, как орел, она несет меня Знакомыми зелеными морями, Уронит и поймает вновь, дразня, И ластится румяными когтями. Как сердце не дрожит, Но с жизнью можно сжиться: То чаем напоит, То даст опохмелиться. 4. Искушение Воронкой лестница кружится, Как омут Кто-то, мил и тих, Зовет со дна - скорей топиться В камнях родимых городских. Ведь дьяволу сверзиться мило, И тянет незримо рука Туда, где пролет ниспадает уныло Одеждой моей на века. Он хочет, он хочет вселиться И крови горячей испить, И вместе лететь и разбиться, По камню в истоме разлиться, И хрустнуть, и миг - да не быть. Но цепь перерождений - Как каторжные цепи, И новый облик душу, Скокетничав, подцепит. Ах, гвоздь ведь не знает - Отчего его манит магнит, И я не знаю - кто со дна Зовет, манит. Может, кто-то незримый, родной, И так же, как я, одинок. . Торговцем злобным сатана Чуть-чуть меня не уволок - Конфетой в лестницы кулёк, Легко б лететь спьяна. Но как представлю эту смесь - Из джинсов, крови и костей, Глаз выбитый, в сторонке крестик... Ах нет, я думаю, уволь. А мы - зачем мы воскресаем Из боли в боль? И кровь ручонкою двупалой, Светящейся и темно-алой Тянется в помещенье под лестницей, Где лопаты и метлы... Там-то её пальчики прижали, Там они увяли, засохли. 5. Наутро Я плыву в заливе перезвона, То хрипит он, то - высок до стона. Кружится колокольный звон, Как будто машет юбкой в рюшах, Он круглый, как баранка он, Его жевать так рады уши. Христосуется ветер и, косматый, Облупливает скорлупу стиха. А колокольня девочкой носатой За облаками ищет жениха. 6. Обычная ошибка Сожженными архивами Кружится воронье. На площадь черно-сивую Нет-нет да плюнет солнце. И кофеем кружит народ На городских кругах. И новобранцем день стоит, Глядит в сухих слезах. Бывают дни, такие дни, Когда и Смерть, и Жизнь Близнятами к тебе придут, - Смотри не ошибись. Выглядят они простО - На них иссиние пальто Торжковского пошива, И обе дамочки оне Торгового пошиба. Губки крашены сердечком И на ручках по колечку. И я скажу одной из них - У ней в глазах весна: «Конечно, ты - еще бы - Жизнь, Ты, щедрая, бедна.» Но вдруг я вижу, что у ней Кольцо-то на кости. И на коленях я к другой «Родимая, прости!» Но в сердце ужас уж поет, Жужжит сталь острия. Бумагу Слово не прожжет, Но поджелтит края. 1974