Рейснер лариса михайловна биография. Лариса Рейснер: почему ее считали самой красивой революционеркой. Революция как спасительное средство от любви
Женщина-комиссар из "Оптимистической трагедии" Всеволода Вишневского – это Лариса Рейснер. Она родилась 1 мая 1895 года в Люблине (Польша) в семье профессора права Михаила Рейснера.


















В разные времена и в разных странах эталоны красоты сильно менялись. Однако внешность Ларисы Рейснер была настолько яркой и впечатляющей, что и в наше время её фотографии производят одно впечатление: красавица! Изящная фигура, правильные черты лица. Но это была не та свойственная эпохе манерная и беззащитная женская прелесть: в точёных чертах сквозила отвага и безрассудство.
Эта женщина полностью соответствовала характеристике абсолютного пассионария, по определению Льва Николаевича Гумилёва.
Семья и детство
Лариса родилась в 1895 году в Польше, была дочерью профессора права Михаила Андреевича Рейснера. Спустя два года у неё родился брат Игорь. Согласно семейным преданиям, Рейснеры происходили из древнего аристократического немецкого рода, представители которого участвовали в крестовых походах.
Семья переезжала туда, где Михаилу Андреевичу предлагали работу: Люблин, Томск, Париж. В 1905 году Рейснеры перебрались в Петербург. Здесь Лариса закончила гимназию с золотой медалью и поступила в Психоневрологический институт, где преподавал её отец. Она была единственной слушательницей женского пола, и держалась с однокурсниками настолько непринуждённо и уверенно, что никаких вольностей молодые люди себе не позволяли.
Михаил Рейснер был многовекторным политиком. Он написал весьма обоснованный трактат о божественном происхождении царской власти, но в то же время состоял в переписке с Лениным и издавал оппозиционный журнал «Рудин», где клеймил царское правительство. В издании журнала Лариса принимала самое деятельное участие: находила спонсоров, закупала бумагу, вела переговоры с типографиями и с цензорами. Всё же через полтора года журнал запретили как неблагонадёжный.
Роман с Николаем Гумилёвым
Лариса Рейснер писала довольно неплохие стихи в духе модного в те времена декаданса. Этот стиль сам по себе отличался некоторой напыщенностью, что давало желающим повод для критики творчества молодой поэтессы.
Палитру золотит густой, прозрачный лак,
Но утолить не может новой жажды:
Мечты бегут, не повторяясь дважды,
И бешено рука сжимается в кулак.
Зинаида Гиппиус обозначила лирику Ларисы слабой и претенциозной, а знаменитый Николай Гумилёв назвал её попросту бездарной. Молодая поэтесса была настолько огорчена его характеристикой, что проплакала целую ночь. Однако позже между ними возник страстный роман. Николай на тот момент служил в действующей армии и находился в Петербурге лишь короткое время отпуска. Эти два талантливых человека придумали себе любовную игру в восточном стиле, где Гумилёв был Гафизом, а Лариса – Лери. В письмах они называли друг друга именно так.
Поэт имел репутацию любителя женщин и был известен своим свойством предлагать всем подряд руку и сердце, однако в отношениях с Ларисой старательно сохранял дистанцию, понимая, что эта женщина не потерпит его легкомысленных похождений. Однако, по возвращении Николая в Петербург, она согласилась на свидание с ним в довольно своеобразном месте: в публичном доме. Впрочем, у поэтов того периода посещения подобных заведений считались признаком модного бунтарства и самодостаточности.
Николай наконец-то сделал Ларисе предложение, но она отказала именно по той причине, что тот встречался параллельно с другими. Хоть и объяснила свой отказ нежеланием причинить боль Анне Ахматовой: отношения двух поэтов давно уже были номинальными… На прощание Гумилёв посоветовал бывшей подруге развлекаться, но не заниматься политикой.
Шёл февраль 1917 года.
Спустя несколько лет Лариса написала о своих отношениях с Гумилёвым: «Никого не любила с такой болью, с таким желанием за него умереть, как его, поэта Гафиза, урода и мерзавца».
Лариса Рейснер – матрос революции
Вопреки совету Гумилёва, Лариса с головой окунулась в политическую деятельность. Семья примкнула к победителям. Брат Ларисы Игорь стал секретарём Дмитрия Мануильского - одного из большевистских депутатов. А сама Лариса занималась пропагандой среди моряков Балтийского флота и работала под началом Луначарского. В качестве корреспондента газеты «Известия» она познакомилась с руководителем отряда матросов, направленного в Москву. Фамилия этого моряка была Ильин, но он участвовал в перевороте под псевдонимом «Фёдор Раскольников». Он не был простым человеком: два высших образования и несколько иностранных языков. Эти двое стали мужем и женой, при этом отношения были несколько односторонними: Раскольников обожал Ларису, а она не хотела жить совместным бытом и ограничивать себя в увлечениях.
Увлечения последовали вскоре: новой пассией Ларисы стал Лев Троцкий. Ещё один умный, незаурядный человек с мощной харизмой. Лариса работала под его началом в Казани. После вспышки страсти между ними она вернулась к Раскольникову.
Параллельно эта необыкновенная женщина оказывалась в центре всевозможных приключений. Доставляя секретные документы, она пробиралась через враждебные территории; сопровождающие её мужчины гибли, сама она попадалась в плен, но умудрялась убежать. Назначенная во флотилию Раскольникова, она норовила вмешиваться в управление военными делами - дошло до того, что муж вынужден был силой унести её с мостика и запереть в каюте.
Лариса вне зависимости от обстановки выглядела нарядной и элегантной, любила духи. Матросы флотилии отнеслись к ней иронично: как может эта избалованная женщина находиться в эпицентре боёв? И устроили ей экзамен: посадили на катер и пошли под шквальный обстрел в ожидании, когда эта красотка сбавит тон и попросится назад. Но Лариса упивалась опасностью и не жалела погибших. Моряки сами испугались и повернули назад, в то время как пассажирка возмущалась их трусостью.
Самая элегантная революционерка
От любви к нарядам её так и не отучили, напротив: в брошенных имениях и на царской яхте «Межень» находили массу всевозможных платьев, от самых изысканных до крестьянских, и все они были к лицу красивой революционерке. Лариса устраивала на судне «показ мод», и матросы, уже теперь поголовно влюблённые в неё, не имели никаких возражений. Одним из этих матросов был Всеволод Вишневский – будущий драматург, впоследствии он воспел образ Ларисы Рейснер в пьесе «Оптимистическая Трагедия».
Лариса прекрасно умела стрелять, её обучал этому Николай Гумилёв, сам превосходный стрелок. И лично участвовала в расстрелах.
По приказу Троцкого Балтфлот под началом Раскольникова должен был атаковать английский флот, стоящий в Ревеле. Состояние кораблей было скверным, сражение они проиграли, а Раскольников попал в плен и был увезён в Англию. Лариса лично участвовала в его обмене на английских военнопленных.
Лариса жила «на всю катушку». Она забирала себе дорогие трофеи, ездила на шикарной машине, принимала ванны из шампанского. В её круг общения входили как политики, так и богема. Ходили слухи, что эта женщина устраивала приёмы, чтобы чекистам было легче арестовать кое-кого из её гостей. Однако когда Ларисе кто-то сообщил, что Анна Ахматова голодает, она привезла ей огромный мешок продуктов.
Афганистан
В 1921 году Раскольникову предложили пост полпреда СССР в Афганистане. Лариса поехала вместе с ним. Основной задачей посольства была борьба с британским влиянием в регионе. Лариса смогла создать достойную конкуренцию европейской дипломатии. Она подружилась с любимой женой и с матерью Амануллы-хана, через них оперативно получала конфиденциальную информацию и влияла на политику.
Здесь Лариса написала безусловно талантливую книгу «Афганистан».
Находясь в этой стране, она узнала о том, что Николай Гумилёв был расстрелян. Лариса несколько дней рыдала, и до конца своих дней утверждала, что если бы она находилась в Петрограде, то обязательно спасла бы своего «Гафиза».
Примерно в тот период у Ларисы случился выкидыш. После этого она уехала в Россию и больше к Раскольникову не вернулась. Он долго переживал, писал ей письма, умолял вернуться, но напрасно…
Последняя страсть
У Ларисы появилась новая пассия: женатый журналист Карл Радек: человек с внешностью откровенного доходяги. Он был на голову ниже своей подруги, лыс и подслеповат. Однако Ларису привлекал в нём незаурядный ум.
В 1923 году Радека направили в Германию. СССР спровоцировало в Гамбурге восстание, Радек должен был его поддерживать, а Лариса – освещать как журналист.
За следующие два года она написала ряд талантливых книг: о Германии, о Донбассе, о декабристах…
Смерть и воспоминания
Эта удивительная женщина многократно подвергала себя риску погибнуть в бою, но судьба решила иначе.
По возвращении в Москву Лариса выпила стакан сырого молока и заразилась брюшным тифом. 9 февраля 1926 года её не стало. Попрощаться с ней в Дом Печати пришли тысячи людей.
Лев Троцкий писал о ней: "Внешность олимпийской богини, ее иронический ум сочетался с мужеством воина".
Осип Мандельштам в посвящённом Ларисе "Мадригале" сравнивал её с зеленоглазой русалкой, а Николай Гумилёв воспевал её "ионический завиток"...
В.Л. Андреев (сын писателя Леонида Андреева), вспоминал: "Не было ни одного мужчины, который бы прошел мимо, не заметив ее, и каждый третий - статистика, точно мною установленная,- врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе".
Апрель 15, 2013
Короткая жизнь Ларисы Михайловны Рейснер и по сей день окутана целым ореолом разнокалиберных слухов и домыслов. Говорили, что она лично принимала участие в штурме Зимнего и распределении захваченных сокровищ. Что стирала со стекла царской яхты вензель императрицы, заменив его собственным именем. Поговаривали, что Рейснер предавалась любовным утехам на царском ложе, крутила роман с Троцким и щеголяла на балу-маскараде в Доме искусств в раритетном платье работы художника Льва Бакста. Не только её жизнь, но и детали смерти становятся предметом для яростных споров. Одни настаивают, что Рейснер выпила стакан молока и от этого заразилась брюшным тифом. Другие уверяют, что во всём виноваты злополучные эклеры, которые Лариса Михайловна съела за праздничным ужином. Но сладости или молоко послужили причиной её смерти — уже не столь важно, но факт остаётся фактом: за недолгие 30 лет своей жизни Рейснер сумела оставить свой неоднозначный след в истории.
Лариса Рейснер была молода, обаятельна, хорошо образованна; она вертелась в богемных кругах Петербурга, влюбляла в себя поэтов и простых смертных… Так, например, вспоминал о ней Вадим Андреев: «Не было ни одного мужчины, который прошел бы мимо, не заметив её, и каждый третий — статистика, точно мною установленная, — врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе».
История, в общем, типична для серебряного века: ведь там что ни женщина – то муза, красавица, интеллектуалка, ну или как минимум – одиозная фигура. Но судьба распорядилась таким образом, что эта приближённая к богеме девушка из хорошей семьи внезапно выбрала для себя революционную стезю с её жгучей ненавистью к буржуям и святой верой в господство мирового пролетариата. А ведь Рейснер могла стать женой Гумилёва. Или декадентской поэтессой. Впрочем, особого литературного таланта современники в ней не замечали. «Была барышня Лариса Рейснер. За барышней ухаживали, над стихами смеялись» , — вспоминал Георгий Иванов. Поговаривают, что оценки Ахматовой были ещё жёстче (что, впрочем, неудивительно: Анна Андреевна за словом в карман не лезла). Возможно, именно поэтому Рейснер ринулась в противоположный стан, вдохновившись, подобно Александру Блоку, «музыкой революции». А ведь предупреждал же её Гумилёв: «Дорогая, развлекайтесь, но не занимайтесь политикой» . Но куда там – разве удержать такую натуру? Задача посложнее, чем оседлать дикую лошадь.

В 1905 году семья Рейснеров переехала из Европы в блистательный Петербург начала ХХ века. Их жизнь в Северной Пальмире была комфортной и уютной: никакой там густой нищенско-кабацкой достоевщины – только лоск и респектабельность. Недаром семейство жило на Петербургской (ныне Петроградской) стороне. Этот район как будто облюбовала элита и богема; судите сами: премьер-министр Сергей Витте, певец Фёдор Шаляпин, ученый Иван Павлов, балерина Матильда Кшесинская, актриса Марья Савина… И список далеко не полон.
Лариса окончила с золотой медалью женскую гимназию, поступила в Психоневрологический университет, в котором читал лекции её отец. В общем, у Рейснер были все шансы для того, чтобы влиться в богемный круг томных интеллектуальных барышень и «юношей бледных со взглядом горящим». Она даже начала писать стихи под псевдонимом «Лео Ринус» (очень, кстати, симптоматично для того времени: мистификации тогда процветали; у одной Зинаиды Гиппиус было не меньше 5 псевдонимов, и все в основном мужские). Но стихотворное творчество Рейснер было пресным, как несолёный суп, и особого успеха у публики не имело. Вряд ли кто-нибудь безошибочно на слух определит, кому принадлежат эти строки: «Как правильно дворца нарядные пороги лепного потолка усиливают гнёт!» — нет-нет, это не Мандельштам, хотя влияние акмеизма налицо. Это Лариса Рейснер, признающаяся в любви Эрмитажу. Кто бы мог подумать, что через некоторое время она же напишет книгу с совсем не поэтичным названием «Уголь, железо и живые люди». Но всё это будет позже. А сначала было судьбоносное знакомство с поэтом Гумилёвым, разумеется, перетёкшим в бурный, но краткосрочный роман (Николай Степанович, как истинный ценитель красоты, хорошеньких барышень не пропускал).
Они были похожи по своему авантюрному складу характера, тяге к путешествиям и экзотике. «Никогда не жить на месте. Лучше всего на ковре-самолёте» , — говорила Лариса. Она бы наверняка смогла стать для него отличной спутницей – и по жизни, и в его странствиях, но этому, казалось бы, продуктивному союзу не суждено было родиться. Предложение руки и сердца Лариса Михайловна отвергла, но Гумилёв недолго горевал и в скором времени уже женился на Анне Энгельгардт. Из Швеции он отправил Рейснер ту самую открытку с напутствием «не заниматься политикой». Лариса, как известно, не послушалась (вполне возможно, что в пику Гумилёву) и бросилась в революционный омут с головой. Впрочем, всё было не так уж неожиданно: ведь отец Рейснер, Михаил Андреевич, уже давно был заражён политическими идеями. Так что дочка в каком-то смысле оказалась благодарной слушательницей. Во время Первой мировой войны вместе с родителями Лариса основала журнал «Рудин», призванный «клеймить безобразия русской жизни». Кто знает, чего в этом было больше: позы, игры на публику или искренней уверенности в своей правоте; но Рейснер действительно удавалось каким-то образом сочетать абсолютно противоположные мировоззренческие позиции: революционный эпатажный пафос и буржуазность. Разумеется, сложно представить, как образованный человек может так отозваться о Зимнем дворце: «Какие-то безвкусные акварели, Бог знает кем и как написанные, мебель модного стиля «модерн»… Какие буфеты, письменные столы, гардеробы! Боже мой!<…> Очень хочется собрать весь этот пошлый человеческий хлам, засунуть его в царственный камин и пожечь все вместе во славу красоты и искусства добрым старым флорентийским канделябром». Стоит ли уточнять, что Лариса Михайловна при этом любила жить по-царски; хоть и писали, что она-де «пила воду из вонючих луж». Но тут имидж (а вовсе не жажда, как в старинном рекламном слогане) был превыше всего. Без сомнений, «товарищ» Ресйнер на самом деле была отнюдь не прочь запить затхлую водичку бутылочкой Шабли и закусить воспетой Игорем Северяниным «стерлядью из Шексны».

Она умерла от брюшного тифа 9 февраля 1926 года в Москве в возрасте 30 лет. Впрочем, многие исследователи сходятся на мысли, что Ларису Рейснер в любом случае ожидала трагическая кончина: такие тогда были времена, ведь даже самые преданные певцы советской власти буквально за полсекунды становились врагами народа… И Фёдор Раскольников, и Карл Радек, — все они были перемолоты в жерновах НКВД.
«Ей нужно было бы помереть где-нибудь в степи, в море, в горах, с крепко стиснутой винтовкой или маузером» , — написали о Ларисе в некрологе. Тут невольно вспоминаются строки Гумилёва: «И умру я не на постели, при нотариусе и враче,/ А в какой-нибудь дикой щели, утонувшей в густом плюще» . Впрочем, всем романтическо-авантюрным пророчествам и домыслам не суждено было сбыться: смерть Гумилёва была трагической и страшной; кончина Рейснер – прозаической и нелепой…

* Младший брат Ларисы – Игорь – стал известным востоковедом и доктором исторических наук.
* Мать Рейснер покончила с собой вскоре после смерти дочери.
* Лариса Рейснер стала прообразом женщины-комиссара, изображённой в пьесе «Оптимистическая трагедия» Всеволода Вишневского. В одноименном фильме её сыграла Маргарита Володина.
* Некоторые черты Ларисы Рейснер легли в основу образа Ларисы Антиповой из романа Пастернака «Доктор Живаго».
Валерия Мухоедова
Лариса Михайловна Рейснер (нем. Larissa Michailowna Reissner). Родилась 1 (13) мая 1895 года в Люблине - умерла 9 февраля 1926 года в Москве. Российская революционерка, журналистка, поэтесса, писательница.
Лариса Рейснер родилась 1 (13 по новому стилю) мая 1895 года в Люблине.
Отец - Михаил Андреевич Рейснер, юрист, профессор права.
Согласно официальным документам, она появилась на свет 1 мая. Однако в реальности Лариса родилась в ночь с первого на второе число - но предпочла указывать в дальнейшем своим днём рождения 1 мая. По одной версии, это было связано с ее остзейскими (немецкими) корнями - на этот день приходится большой праздник, отмечаемый в Германии: Вальпургиева ночь (с 30 апреля на 1 мая). По другой версии, дату рождения она подогнала под международный день солидарности трудящихся.
Мать - Екатерина Александровна (в девичестве Храповицкая).
Младший брат - Игорь Михайлович Рейснер (27 декабря 1898 (8 января 1899), Томск - 7 февраля 1958, Москва), советский востоковед, доктор исторических наук (1953), специалист по Индии и Афганистану.
Раннее детство провела в Томске, где её отец преподавал в университете.
В 1903-1907 годах отец преподавал в Германии, где также часто бывала и Лариса.
С 1905 года семья Рейснер обосновалась в Петербурге. В доме был хороший достаток.
Отец и брат Ларисы увлекались идеями социал-демократии (отец был знаком с Августом Бебелем, Карлом Либкнехтом, ), что определило круг интересов и мировоззрение девочки.
В Петербурге Лариса окончила с золотой медалью гимназию, а в 1912 году поступила в Психоневрологический институт, где преподавал её отец.
Первым произведением Рейснер была героико-романтическая пьеса «Атлантида», опубликованная в альманахе «Шиповник» в 1913 году.
В 1915-1916 вместе с отцом выпускала литературный журнал «Рудин» (вышло 8 номеров), задачей которого было «клеймить бичом сатиры, карикатуры и памфлета все безобразие русской жизни».
Рейснер редактировала «Рудина» и помещала там ряд стихотворений и резких фельетонов, высмеивающих нравы политической и творческой интеллигенции 1910-х. Особое место в идеологической программе журнала занимала критика «оборончества» (в частности, критика взглядов на войну Г. В. Плеханова), которое почиталось Рейснерами формой оппортунизма. Однако, не скрывая идейно-политической физиономии журнала, Рейснер в качестве редактора «Рудина» заботилась о том, чтобы «открыть дорогу молодым талантам». Она привлекала к сотрудничеству в журнале участников университетского «Кружка поэтов» (в который входила сама) - О. Э. Мандельштама, Вс. А.Рождественского, талантливых художников С. Н. Грузенберга, Н. Н. Купреянова, Е. И. Праведникова.
В мае 1916 журнал закрылся за недостатком средств для его издания.
В 1916-1917 была сотрудницей интернационалистского журнала «Летопись» и газеты «Новая жизнь».
В 1917 участвует в деятельности комиссии по делам искусств исполкома Советов рабочих и крестьянских депутатов, а после Октябрьской революции некоторое время занималась работой, связанной с сохранением памятников искусства (в Специальной комиссии по учету и охране Эрмитажа и музеев Петрограда). Была секретарём А. В. Луначарского.
После вступления в ВКП(б) (1918) Рейснер делает единственную в своем роде карьеру женщины - военного политика: в декабре 1918 она становится комиссаром Генерального штаба Военно-Морского флота РСФСР, прослужив до того несколько месяцев комиссаром разведывательного отряда штаба 5-й армии, принимавшего участие в боевых действиях Волжско-Камской флотилии.
В 1918 вступила в РКП(б).
В августе 1918 ходила в разведку в занятую белочехами Казань. После нападения отряда белогвардейцев под командованием В. О. Каппеля и Б. В. Савинкова на станции Тюрлема и Свияжск (28 августа 1918) совершила разведывательный рейд из Свияжска через Тюрлему до станции Шихраны (ныне г. Канаш) для восстановления связи между штабом и воинскими частями 5-й армии.
Нарком по военным и морским делам назначил её комиссаром Морского Генерального штаба (с 20 декабря 1918 года временно, с 29 января 1919 года постоянно). С июня 1919 по середину 1920 Рейснер вновь участвует в боевых действиях, на этот раз - Волжско-Каспийской флотилии, а с лета 1920 становится сотрудником Политуправления Балтийского флота.
Во время пребывания в Петрограде в 1920-1921 Рейснер принимает активное участие в литературно-общественной жизни, сотрудничает с петроградским Союзом поэтов, заводит тесное знакомство с .
В 1921 году была в Афганистане в составе советской дипломатической миссии, главой которой был её муж Ф. Раскольников. В Афганистане находился и брат Ларисы Игорь Рейснер, один из основателей советского востоковедения. Далее рассталась с Раскольниковым и вернулась в Москву.
Затем вместе с Карлом Радеком в качестве корреспондента «Красной звезды» и «Известий» побывала в 1923 году в Германии, где была свидетелем Гамбургского восстания, о котором написала книгу «Гамбург на баррикадах» (1924). Германии посвящены ещё два цикла её очерков - «Берлин в 1923 году» и «В стране Гинденбурга».
Вернувшись из Германии она уехала на Донбасс и после поездки написала книгу «Уголь, железо и живые люди» (1925).
Последнее крупное произведение Рейснер - исторические этюды-портреты, посвященные декабристам («Портреты декабристов», 1925).
Смерть Ларисы Рейснер
Лариса Рейснер скончалась 9 февраля 1926 в Москве в возрасте 30 лет от брюшного тифа, выпив стакан сырого молока. Мать и брат Игорь выжили. Лариса не оправилась от болезни, поскольку на тот момент была сильно истощена работой и личными переживаниями.
В Кремлёвской больнице, где она умирала, при ней дежурила её мать, покончившая самоубийством сразу же после смерти дочери.
Писатель Варлам Шаламов оставил такие воспоминания: «Молодая женщина, надежда литературы, красавица, героиня Гражданской войны, тридцати лет от роду умерла от брюшного тифа. Бред какой-то. Никто не верил. Но Рейснер умерла. Похоронена на 20 участке на Ваганьковском кладбище».
Михаил Кольцов патетически вопрошал: «Зачем было умирать Ларисе, великолепному, редкому, отборному человеческому экземпляру?».
В своих мемуарах «Моя жизнь» Лев Троцкий так вспоминал о Рейснер: «Ослепив многих, эта прекрасная молодая женщина пронеслась горячим метеором на фоне революции. С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий иронический ум и мужество воина. После захвата белыми Казани она, под видом крестьянки, отправилась во вражеский стан на разведку. Но слишком необычна была её внешность. Её арестовали. Японский офицер-разведчик допрашивал её. В перерыве она проскользнула через плохо охранявшуюся дверь и скрылась. С того времени она работала в разведке. Позже она плавала на военных кораблях и принимала участие в сражениях. Она посвятила гражданской войне очерки, которые останутся в литературе. С такой же яркостью она писала об уральской промышленности и о восстании рабочих в Руре. Она все хотела видеть и знать, во всем участвовать. В несколько коротких лет она выросла в первоклассную писательницу. Пройдя невредимой через огонь и воду, эта Паллада революции внезапно сгорела от тифа в спокойной обстановке Москвы, не достигнув тридцати лет».
Валькирия революции Лариса Рейснер
Личная жизнь Ларисы Рейснер:
У Ларисы Рейснер была весьма бурная личная жизнь, состояла в любовных связях с весьма известными личностями и историческими персонажами.
В 1916-1917 годах у нее был бурный роман с , оставившим глубокий след в её жизни и творчестве. Под именем «Гафиза» поэт выведен в «Автобиографическом романе» Рейснер, правда, не опубликованном при ее жизни. Встреча Ларисы и Николая состоялась в 1916 году в ресторане «Привал комедиантов», где собирались представители петербургской богемы. Здесь всегда было шумно и весело: пили дорогое вино, читали стихи, спорили о политике. Увлечение своего супруга Николая Ларисой воспринимала спокойно, поскольку подобное случалось многократно. Отношение Ларисы к Гумилёву было крайне эмоциональным и экзальтированным.
Во время Первой мировой войны Гумилев был в рядах действующей армии. Лариса в это время находилась в Петербурге. Роман Ларисы и Николая оказался недолгим - вскоре выяснилось, что параллельно с Рейснер у поэта были любовные отношения с Анной Энгельгардт, на которой он и женился в 1918 году.
Николай Гумилев - любовник Ларисы Рейснер
Состояла в длительных отношениях с Сергеем Колбасьевым, известным русским и советским моряком, прозаиком-маринист и поэтом, энтузиастом джаза (был одним из пропагандистов джазовой музыки в СССР).
Сергей Колбасьев - любовник Ларисы Рейснер
В 1918 году вышла замуж за командующего Волжской военной флотилией, известного российского революционера Фёдора Раскольникова.
Надежда Мандельштам, несколько раз навещавшая супругов, рассказывала, что Раскольников с Рейснер жили в голодной Москве по-настоящему роскошно - «особняк, слуги, великолепно сервированный стол».
Фёдор Раскольников - муж Ларисы Рейснер
В начале 1920-х, когда Раскольников был главой советской дипломатической миссии в Афганистане, она рассталась с ним (хотя Раскольников не дал ей развода) и вернулась в Москву, где стала возлюбленной Карла Радека. После совместной поездки в Германию в 1923 году она рассталась и с Радеком.
Карл Радек - любовник Ларисы Рейснер
Во время пребывания в Донбассе у нее были отношения с первым секретарем кустового парткома в Горловке А. И. Брадуловым.
Библиография Ларисы Рейснер:
1913 - Женские типы Шекспира (под псевдонимом Лео Ринус)
1913 - Офелия
1913 - Атлантида
1917 - Рильке (о творчестве немецкого поэта)
1917 - Гондла
1923 - Hamburg auf den Barrikaden. Erlebtes und Erhörtes aus dem Hamburger Aufstand
1924 - Гамбург на баррикадах
1924, 1928, 1932 - Фронт (книга очерков о гражданской войне)
1925 - Азиатские повести
1925 - Афганистан
1925 - Уголь, железо и живые люди
1925 - Портреты декабристов
1926 - В стране Гинденбурга
1926 - Eine Reise durch die deutsche Republik
1928 - Собрание сочинений. Т.1-2
Образ Ларисы Рейснер в культуре и искусстве:
Лариса Рейснер стала прообразом женщины-комиссара, изображённой в пьесе «Оптимистическая трагедия» Всеволода Вишневского. Пьеса была экранизирована, главную роль сыграла актриса .
Восторженное отношение к Рейснер , считавшего её «воплощённым обаянием», дало ему основание назвать Ларисой главную героиню своего романа «Доктор Живаго».
О жизни Ларисы Рейснер И. Крамовым написана книга «Утренний ветер».
В четвёртой трилогии цикла «Око силы» Андрея Валентинова, написанной в жанре альтернативной реальности, присутствует персонаж Лариса Михайловна по прозвищу «Гондла» («Гондла» - пьеса Николая Гумилева; Гумилев ассоциировал Рейснер с Лери, героиней пьесы).
Лариса Рейснер не раз упоминается в романе «Другой путь» (2015).
Фигурирует в биографическом сериале 2017 года .
Своей ослепительной красотой эта женщина чуть не сорвала заседание Совнаркома прямо при Ленине
10 сентября 1918 года Казань после почти месячного пребывания там белой армии вернулась в руки большевиков. Их лидеры оценивали эту победу как решающую в судьбе революции. «БИЗНЕС Online» рассказывает об участии в тех событиях легендарной Ларисы Рейснер, которая в поисках мужа чуть не погибла, отправившись в захваченный врагом город.
«ГОРДОСТЬ ШЛА ВСЕМ РЕЙСНЕРАМ, КАК МУШКЕТЕРАМ ПЛАЩ И ШПАГА»
Она олицетворяла большевистскую революцию и была революционеркой по сути. Но не сумасшедшей ортодоксальной экстремалкой типа Софьи Перовской , Марии Спиридоновой или Веры Засулич . Всезнающий и известный в свое время телеведущий авторской программы «Мой серебряный шар» Виталий Вульф в своем коллекционном издании под говорящим названием «50 величайших женщин» включил ее в другую компанию — с Ольгой Книппер-Чеховой, Верой Холодной, Анной Павловой, Фаиной Раневской, Мэрилин Монро, Марлен Дитрих, Эльзой Триоле, Эдит Пиаф, Жаклин Кеннеди-Онассис, принцессой Дианой...
Дочь профессора права нескольких европейских университетов Михаила Рейснера , знакомого с Августом Бебелем , Карлом Либкнехтом , Владимиром Лениным , она родилась в Польше, жила и училась в Германии, во Франции, в столице Российской империи. Несколько месяцев ей, еще девочке, преподавал литературу писатель Леонид Андреев . Окончив гимназию с золотой медалью, Лариса поступила в Психоневрологический институт и одновременно стала посещать цикл лекций по истории политических учений в университете. У нее, как и у всей семьи, тогда были два увлечения: политика и литература.
«Все в семье были талантливы; прекрасно осознавая это, они были горды, — пишет Вульф. — Гордость — это было главное семейное качество Рейснеров». Как вспоминал Вадим Андреев , сын писателя Леонида Андреева, прекрасно знавший эту семью, «гордость шла Рейснерам, как мушкетерам Александра Дюма плащ и шпага». Еще вспоминали, что всем Рейснерам была свойственна игра на публику, стремление выделиться, прославиться... И свойство, часто встречавшееся среди тогдашней прогрессивной интеллигенции: любовь ко всему человечеству при полном пренебрежении каждым человеком в отдельности. Все остальные — кроме немногих избранных — были призваны лишь быть зрителями тех спектаклей, которые Рейснеры ставили на сцене жизни.
Примой театра Рейснеров была, конечно же, Лариса. Рослая, стройная, обладающая яркой красотой, цепким умом и определенным талантом, она с детства привыкла блистать. Вадим Андреев вспоминал: «Когда она проходила по улицам, казалось, что она несет свою красоту, как факел... Не было ни одного мужчины, который прошел бы мимо, не заметив ее, и каждый третий — статистика, точно мной установленная, — врывался в землю столбом и смотрел вслед».
Поэт Всеволод Рождественский был свидетелем ее появления на балу: «Я стоял у стены и смотрел на танцующих... И вдруг прямо перед собой у входа я увидел только что появившуюся маску в пышно разлетавшемся бакстовском платье. Ее ослепительно точеные плечи, казалось, также отражали все огни зала. Ореховые струящиеся локоны, перехваченные тонкой лиловой лентой, падали легко и свободно. Ясно и чуть дерзко светились глаза в узкой прорези бархатной полумаски. Перед неизвестной гостьей расступались, оглядывали ее с восхищением и любопытством. Она же, задержавшись на минуту на пороге, плыла шуршащим облаком...»
Лев Троцкий писал о ней: «Внешность олимпийской богини, ее иронический ум сочетался с мужеством воина». Осип Мандельштам в посвященном Ларисе «Мадригале» сравнивал ее с зеленоглазой русалкой, а Николай Гумилев воспевал ее «ионический завиток». Борис Пастернак , считавшей ее «воплощенным обаянием», назвал Ларисой главную героиню своего романа «Доктор Живаго»...
РЕВОЛЮЦИЯ КАК СПАСИТЕЛЬНОЕ СРЕДСТВО ОТ ЛЮБВИ
И вот с этой великосветской дамы советской писатель и драматург Всеволод Вишневский пишет образ... Комиссара! Речь идет о его знаменитой пьесе «Оптимистическая трагедия» и не менее знаменитой ее киноэкранизации (отметим в скобках, что она была признана фильмом 1963 года и на XVI Каннском кинофестивале удостоена приза «За наилучшее воплощение революционной эпопеи», а исполнительница главной роли Маргарита Володина — актрисой года). Мы уже упоминали, что наряду с литературой и мужским поклонением политика была не менее сильным увлечением нашей героини. После неудавшегося страстного романа с Николаем Гумилевым (по некоторым версиям, он сделал-таки ей предложение, но она отказала, боясь нанести удар Анне Ахматовой , которая в то время была супругой поэта и перед талантом которой Лариса просто преклонялась; по другим — она не простила Гумилеву связь и последующий затем брак с Анной Энгельгард ), Рейснер с головой окунается в революцию, то ли спасаясь от несчастной любви, то ли в поисках себя.
После Октябрьского переворота Рейснеры оказались среди победителей. Отец, Михаил Андреевич, входил в комиссию по составлению декретов новой власти. Брат, Игорь Рейснер , работал в Народном комиссариате юстиции и Коммунистической академии. Не отстает и Лариса. После Февраля она вела активную пропагандистскую работу среди моряков Балтийского флота — как известно, именно моряки-балтийцы сыграли главную роль в октябрьских событиях. Существует легенда, что во главе балтийцев, взобравшихся ночью 25 октября на палубу крейсера «Аврора» и распорядившихся дать тот самый холостой залп, сигнал к штурму, была женщина невероятной красоты...
«Она утвердилась, нашла самое себя, а именно в огне и крови революции, где надо было убеждать, командовать, повелевать, рисковать жизнью, — все это будоражило ее кровь. Она была рождена не поэтессой, а отважным комиссаром. Став впоследствии комиссаром Балтфлота, она прямо-таки упивалась этой новой значительной ролью. В морской черной шинели, элегантная и красивая, отдавала приказы революционным матросам, как королева — пажам», — пишет сайт peoples.ru.
Сразу после Октябрьского переворота Лариса работала под началом наркома просвещения Анатолия Луначарского — отвечала за охрану сокровищ Зимнего дворца. Параллельно была корреспондентом газеты «Известия». Именно в этом качестве в ноябре 1917 года она отправилась в Москву. Ей предложили ехать военным эшелоном. На вокзале Лариса услышала фамилию командира Раскольникова, попросила отвести к нему. Представившись, она напросилась ехать вместе с ним, понимая, что отказа не последует. Федор Федорович Раскольников (настоящая фамилия Ильин) был одним из виднейших деятелей большевистской партии. Он возглавил отряд матросов, который был послан в Москву, где еще продолжались бои. Однако к моменту прибытия эшелона бои в Москве уже прекратились, и через несколько дней Раскольникова вызвали в Петроград. Вместе с ним уехала Лариса. С поезда они сошли уже мужем и женой.
17 ноября 1917 года Раскольников был назначен комиссаром Морского генерального штаба. Лариса всегда была рядом. Настолько, что из-за нее у Раскольникова были неприятности. Однажды она попросила мужа взять ее на заседание Совнаркома, членом которого был Раскольников. Она пришла — вызывающе красивая, невероятно элегантная, благоухая духами, в модных высоких красных ботинках. На фоне мужчин в потрепанных военных мундирах и поношенных костюмах она смотрелась фантастически. Ленин косился на нее, постепенно раздражаясь, затем потребовал вывести всех посторонних, а оставшимся наркомам устроил разнос. Впредь пускать на заседания посторонних было запрещено.
Летом 1918 года Раскольников был направлен на Восточный фронт — к тому времени самый напряженный участок боевых действий. Лариса поехала с ним, она была назначена заведующей агитацией и пропагандой при реввоенсовете фронта. Кроме того, «Известия» поручили ей регулярно писать о ходе боевых действий: из очерков, написанных в волжском походе, составилась потом книга «Фронт».
«ДЕЗЕРТИРСТВО» В ЛОГОВО ВРАГА
«В августе 1918 ходила в разведку в занятую белочехами Казань», — утверждает «Википедия». Да, она там побывала. Но только ли по служебной надобности комиссар разведки Рейснер отправилась в самое логово? Давайте обратимся к первоисточнику. Итак, очерк, который открывает книгу «Фронт», так и называется: «Казань». На первой странице машинописного варианта значится: «Дорогому Льву Давыдовичу (так в оригинале — прим. ред. ) [Троцкому] на память о Волге, Свияжске, Казани и о непутевом комиссаре разведки, которому так хорошо и вольно дышалось воздухом 18-го, незабываемого года». Почему это вдруг — «непутевом»? И что это за «вольный воздух» в военное время?
В этом вполне документальном очерке автор описывает, как добравшись до Свияжска, куда стекались все отступающие из Казани, она не находит там любимого мужа. Более того. «Приходит телеграмма, что Ф. Ф. [Раскольников] взят в плен белогвардейцами». Вот тут-то она и решает бросить все и вернуться в захваченный противником город на его поиски и выручку. А истинные цели своего смертельно опасного демарша маскирует «под разведку». Это, вообще-то, называется злоупотреблением служебным положением, что не приветствуется даже в мирное время. Не говоря уже о несанкционированном оставлении воинской части во времена военные. Но любовь и вольный воздух даже в момент смертельной угрозы — стихия Ларисы Михайловны.
«Товарищ Бакинский пишет на крохотной папиросной бумаге пропуск через все наши линии. И, лукаво подмигнув голубым глазом, „пойдете, — говорит, — к командиру Латышского полка, он вам, наверное, даст двух лошадей до передовой линии“. И правда, латыши помогли... Помогла и маленькая ложь: пришлось сочинить, что Раскольников тоже латыш, не совсем, но по матери», — сознается в должностном преступлении автор «Фронта».
Так случилось, что вместе с молоденьким и неунывающим красноармейцем Мишей в захваченной Казани они оказываются в большом доме... местного пристава полиции! Тот активно сочувствовал «новой власти», регулярно доносил на тех своих постояльцев, которые ему показались «неблагонадежными». Супруга командира красной Волжской флотилии Раскольникова, а в собственной должности — комиссар разведки, Лариса представилась хозяину женой белого офицера, которая разыскивает своего мужа (последнее было чистой правдой). После этого Миша уходит в город «осмотреться»...
«КАК ХОРОШ БЕЛЫЙ РЕЖИМ НА ТРЕТИЙ ДЕНЬ ОТ СВОЕГО СОТВОРЕНИЯ!»
«Ни вечером, ни утром следующего дня не вернулся мой спутник, — читаем далее в очерке „Казань“. — Я осталась одна, без денег и документов.
Пристав заволновался, но затем решил, что моего „мужа“ как офицера-добровольца могли просто мобилизовать в штабе, куда он явился, — и посоветовал съездить в город, навести справки.
Знакомые улицы, знакомые дома, и все-таки их трудно узнать. Точно десять лет прошло со дня нашего отступления. Все другое и по-другому. Офицеры, гимназисты, барышни из интеллигентных семейств в косынках сестер милосердия, открытые магазины и разухабистая, почти истерическая яркость кафе, — словом, вся та минутная и мишурная сыпь, которая мгновенно выступает на теле убитой революции.
В предместье трамвай остановился, чтобы пропустить подводу, груженную все теми же голыми, торчащими, как дерево, трупами расстрелянных рабочих. Она медленно, с грохотом, тащилась вдоль забора, обклеенного плакатами: „Вся власть — Учредительному собранию“. Вероятно, люди, налепившие это конституционное вранье, не думали, что их картинки станут частью такого циничного, общепонятного революционного плаката.
Белый штаб помещался на Грузинской улице. В общем, без особого труда удалось получить пропуск в канцелярию; мимо меня пробежали штабные офицеры, всего несколько дней тому назад служившие в Реввоенсовете. У всех дверей часовые — гимназисты, мальчики пятнадцати-шестнадцати лет. Вообще вся провинциальная интеллигенция встрепенулась, бросилась в разливанное море суетливой деловитости, вооружилась и занялась государственными делами в масштабе любительского Красного Креста, любительского шпионажа и самопожертвования на алтарь Отечества, декорированного лихими галифе, поручичьими шпорами и усами.
Боже, как хорош белый режим на третий день от своего сотворения! Как бойко стучат машинистки, какие милые, интеллигентные женские лица над ремингтонами. У дверей кабинета два лихача-солдата, вроде тех, что каменели в старину у царской ложи, — из этих дверей порою выплывает в свежей рубашке, в распахнутом кителе и душистых усах, о, какой если не генерал, то вроде него — полковник или капитан, и как нежно, одухотворенно и скромно плавают на чиновничьей и военной поверхности жирные, хотя и редкие, пятна истинного просвещения; как кокетливо выглядывают из-за обшлага наши университетские значки.
О, alma mater, гнездилище российской казенной учености, и твой тусклый луч позлащает сии эполеты, аксельбанты и шпоры. В одно из посещений штаба мне даже довелось видеть в приемной поручика Иванова, этого Мадемуазель Фифи белогвардейской Казани, настоящего профессора, в крылатке, в скромной шляпе с мягкими полями, с теми пышными и чистыми сединами, какие после Тургенева носили все ученые-народолюбцы, кумиры «чуткой передовой молодежи», который вполголоса быстро-быстро сообщал лениво и пренебрежительно слушавшему его юнкеру всякие особые секреты по части неблагонадежных элементов, спрятавшихся в его квартале...
Дня два продолжались мои визиты на Грузинскую; от нескольких секретарей и дежурных удалось окончательно узнать список расстрелянных и бежавших друзей. Пора было подумать об обратном исходе.
Пристав, тщетно прождав моего без вести пропавшего «мужа», начал проявлять признаки беспокойства; денег не было ни гроша, и мои подвальные соседи настойчиво советовали уходить, пока не поздно. Да и жизнь в постоянной лжи, в ежедневном разговоре на тему о жидах, коммунистах и грядущих победах святого православного оружия становилась невыносимой. Однажды утром я тихонько оделась, ощупала в кармане засохшую корку хлеба, в которой окаменел запрятанный в мякиш пропуск, и решила уйти из дому, чтобы уж не возвращаться в него никогда. Жена рабочего успела всунуть мне в руку трехрублевую бумажку. Но у ворот меня остановил пристав: «Вы куда, сударыня, в такое раннее время?»
— В штаб, сегодня обещали дать точную справку.
— Позвольте вас проводить, я помогу, окажу, так сказать, протекцию.
— Да не беспокойтесь, я отлично доеду сама...
— Какое тут беспокойство! Нет уж, разрешите старику поухаживать за дамой.
Как я ни отговаривалась, пристав стоял на своем, и мои слова прилипали к его сладкой настойчивости, как мухи к сахарной бумаге...»
ПОБЕГ С ДОПРОСА В ШТАБЕ БЕЛЫХ
«В штабе точно из-под земли вынырнул расторопный секретарь, а пока мы с ним проходили через обитую залу, за спинами просителей и барышень, с любопытством провожавших нас глазами, блеснул уже белесый холодок штыка.
Кабинет поручика Иванова помещался наверху, в трех маленьких комнатах. Первая из них, приемная, была густо набита просителями, арестованными, родственниками всякого рода и часовыми.
Пока мой почетный конвоир бегал докладывать Иванову, тому самому, который «за революцию» бил по пяткам казанских железнодорожных рабочих, я успела оглядеться.
И вот в двух шагах, лицом ко мне, группа знакомых матросов из нашей флотилии. Матросы, как все матросы восемнадцатого года, придавшие Великой русской революции ее романтический блеск. Сильные голые шеи, загорелые лица, фуражки «Андрея», «Севастополя» и просто — «Красный флот». Боцман смотрит знакомыми глазами, пристально, так, что видно его голую душу, которая через двадцать минут станет к стенке, — его рослую душу, широкую в плечах, с крестиком, который болтается на сапожном шнурке, — не для бога, а так, на счастье.
Стучит, стучит пульс: секунда, две, три, не знаю сколько. И глаза, громко зовущие к себе на помощь, уже не смотрят. Они, как орудия в сырую погоду, покрылись чем-то серым. Стукнули приклады — матросов уводят. В дверях боцман осторожно оборачивается. «Ну, — говорят глаза, — прощай». Комната вертится, как сумасшедшая; откуда в ней этот блеск воды, блеск моря в ветреный день, с такой короткой, сердитой, серебряной рябью?
Зеленый стол, за ним три офицера. Конечно, этот слева и есть Иванов. Бледная лысая голова, до того белая, что кажется мягкой, как яйцо, сваренное вкрутую. Светлые глаза без бровей, белый китель, белые чистенькие руки на столе. Второй — француз; его лица не помню. Так, нечто любопытно-брезгливое и бесконечно холодное. Смотрит кругом, стараясь все запомнить связно, так, чтобы потом можно было остроумно рассказать у себя дома. Третий — протокол. Перо, прямой пробор, заглавная буква вверху листа с размашистым, нафиксатуаренным хвостиком.
— Ваша фамилия? Возраст? Общественное положение? — На мои ответы Иванов улыбается широкой, почти добродушной улыбкой.
— А Раскольникова вы знаете?
На моем лице отражается невинная и беззаботная веселость прокурора.
— Рас-коль-никова?
— Нет, а кто это?
— Один крупный прохвост.
— Господин поручик, нельзя же знать всех прохвостов, их так много. — Француз смотрит на нас, как на водевиль.
— Всех не всех, а одного вам все-таки придется вспомнить.
И вдруг этот человек, только что выдержавший такие художественные паузы, жеманившийся, как сытый кот с ненужной ему мышью, подмигивавший офицеру-иностранцу на белье, снятое с меня во время предварительного обыска и аккуратно сложенное перед чернильницей Иванова, — вдруг этот изящный, небрежный, остроумный прокурор треснул кулаком по столу и заорал по-русски, вскочив с места от истерического бешенства: «Я тебе покажу, так твою мать, ты у меня запоешь, мерзавка!» И грубо офицеру-иностранцу, имевшему бестактность засидеться на отеческом допросе: «Идите вниз, когда можно будет, позову». Француз прошел мимо легкими шагами, полоснув меня и своего коллегу и союзника презрительными, равнодушными, почти злорадными глазами.
И опять Иванов заговорил спокойно, со всей прежней мягкой, двусмысленной, неверной улыбкой: «Одну минуту, нам не обойтись без следователя».
В комнате было три двери. Направо та, через которую вышел Иванов; посредине — зимняя, заколоченная войлоком, запертая. И третья, крайняя слева, — в приемную. Возле нее — часовой.
Бывают в жизни минуты сказочного, безумного, божественного счастья. Вот в это серое утро, которое я видела через окно, перекрещенное безнадежным крестом решетки, случилось со мною чудо. Как только Иванов вышел, часовой, очевидно доведенный до полного одурения нервной игрой поручика, его захватывающими дух переходами от вкрадчивой и насмешливой учтивости к животному крику в упор, — часовой наполовину высунулся за дверь «прикурить». В комнате остались только растопыренные фалды его шинели и тяжелая деревянная нога винтовки. Сколько секунд он прикуривал? Я успела подбежать к заколоченной средней двери, дернуть ее несколько раз — из последних сил — она открылась, пропустила меня, бесшумно опять захлопнулась. Я оказалась на лестнице, успела снять бинт, которым было завязано лицо, и выбежать на улицу. У окна общей канцелярии, спиной ко мне, стоял пристав и в ожидании давил мух на стекле.
Мимо штаба неспешной рысцой проезжал извозчик. Он обернулся, когда я вскочила в пролетку».
«ПОЛНО ВРАТЬ — Я ВИЖУ, КТО ТЫ ЕСТЬ ЗА ПТИЦА»
— Вам куда?
Не могу ему ничего ответить. Хочу и никак не могу. Он посмотрел на мой полупрозрачный костюм, на лицо, на штаб, стал на облучке во весь рост и бешено хлестнул лошадь. С грохотом неслись мы по ужасной казанской мостовой, все задворками и переулками, пока сивка-бурка, вспотев до пены и задрав кверху редкий хвост, не влетела в ворота извозного двора. У моего извозчика сын служил в Красной Армии, а кроме того, он был мужем чудесной Авдотьи Марковны — белой, красной, в три обхвата, теплой, как печь, доброй, как красное солнце деревенских платков и сказок. Она меня обняла, я ревела, как поросенок, на ее необъятной материнской груди, она тоже плакала и приговаривала особые нежные слова, теплые и утешные, как булочки только что с жару.
Потом прикрыла мне голые плечи платком, и тут же на крыльце, выслушав всю историю с самого начала, таким матом покрыла яснейшего поручика Иванова, что пышные петухи, крепкой лапой разрывавшие теплые от солнца навозные кучи, загорланили от восторга.
— Идем, мать, чаек покушаем.
Через часа два, завернутая в платок с розанами, имея при себе фунт хлеба и три рубля деньгами, я уже выходила за казанскую заставу. Занятый осмотром проезжавшего воза, дозорный пост меня легко пропустил; мимо другого я пробралась кустами.
Попутчик-крестьянин, который согласился меня подвезти до первой деревни, еще раз милостиво даровал мне жизнь в этот счастливейший день моей жизни. Протрусив рысцой верст шесть, он сказал голосом, который был голосом моей подвальной соседки, и рыжебородого извозчика, и Авдотьи Марковны, и всей российской бедноты, которая в те дни первоначальной революционной неурядицы, поражений и отходов, безусловно, была на нашей стороне и нашу победу спасла так же просто и крепко, как меня, как тысячи других товарищей, разбросанных по ее большим дорогам:
— Ну слезай, девка. Полно врать — я вижу, кто ты есть за птица, иди в село налево — там твои. А направо вон ходит облачко, будто черное; это чехи, кавалерия.
Пробежав полем версты две, я действительно встретила нашу передовую цепь. Один из красноармейцев, очевидно, узнавший меня по штабу товарища Юдина, сел рядом на ком вспаханной земли и деликатно, делая вид, что не замечает моих расстроенных чувств, сказал, скручивая цигарку:
— Ну что, нашла ты своего мужика?»

ЛЕНИНА НЕ НАДО БЫЛО ОБИЖАТЬ!
Ларисин «мужик» нашелся, но уже в Свияжске. Как влюбленные супруги вместе воевали дальше, как отбили Казань у врага, как сложились их дальнейшие судьбы, «БИЗНЕС Online» уже вкратце рассказывал, опубликовав отрывок из новой книги о Троцком, который до ее выхода в свет любезно нашей редакции известный казанский историк Булат Султанбеков . В беседе с корреспондентом «БИЗНЕС Online» профессор истории предположил, что в кабинете наркомвоенмора, воспроизведенного в музее Гражданской войны, который сравнительно недавно был создан в Свияжске, женщина, стоящая у дивана около окна в мечтательной позе, очевидно, изображает Ларису Михайловну. «Хотя точнее было бы воспроизвести ее не в кабинете, а в знаменитом бронепоезде Троцкого, который отличался не только боеспособностью, но и комфортом, — продолжил профессор. — Вот в поезд она действительно могла заходить по делам. Ну и вообще...» Да, Раскольников обожал Ларису. Как и она его. Но во многих источниках есть немало прозрачных намеков на то, что она соглашалась быть с ним лишь при условии, что не будет ограничена ни в чем: ни в поступках, ни в чувствах. И при этом рвется на поиски мужа в стан врага, подвергая себя смертельной опасности! Неисповедимы мысли «богини революции».
Остается только добавить, что автору этих строк в свое время (если быть точнее — в эпоху торжества развитого социализма) довелось сдавать экзамен на отделении журналистки Казанского университета. В билеты входило множество вопросов по очеркам Рейснер «Фронт». Гораздо меньше внимания предмет уделял Джону Риду и его знаменитой книге «Десять дней, которые потрясли мир». Там автор пишет о событиях Октябрьской революции 1917 года, свидетелем которой он был и к которой его хороший русский друг Ленин собственноручно соорудил предисловие. Возможно, Ильич не сделал подобного для «Фронта», обидевшись за сорванный Совнарком...
Подготовил Михаил Бирин
















