Живопись юлии оболенской. Центр грабаря показывает графику юлии оболенской. Элегии для " обормотов"
Оболенская Ю. Л. Переводческая мысль в Испании ХII – ХVIII веков
Ю. Л. Оболенская
Переводческая мысль в Испании ХII , признавая былую славу испанских Школ Переводчиков ХI оригинальности концепции Вивеса. А Х. С. Сантойо во вступительной статье к вышеупомянутой антологии четко обозначил свою позицию, озаглавив раздел, посвященный месту Испании в европейской истории перевода и переводоведческой традиции "Испанская lsquo;традицияrsquo;".) развития европейской переводческой традиции. Апогей деятельности этих центров перевода, ставших одновременно центрами распространения передовых научных знаний, приходится на ХIII век. Известны факты и документы, подтверждающие новаторский характер теоретической базы поистине беспрецедентной переводческой деятельности на полуострове. Подтверждением этому может служить цитата из письма 1199 года еврейского философа и переводчика Маймонида (родившегося в Кордове и эмигрировавшего в северную Африку), адресованного переводчику его книги "Наставник заблудших":) придется изрядно потрудиться, в итоге получив перевод неверный и путаный. Этот путь неверен. Переводчик должен, прежде всего, прояснить ход мысли, затем выразить и растолковать ее таким образом, чтобы мысль эта была ясна и понятна на другом языке. Достичь этого порой можно лишь изменяя все предшествующее или следующее за словом, переводя одно слово несколькими или несколько тех самых вечных проблем перевода, о которых в Европе начнут спорить лишь столетие спустя. Оригинальные суждения испанских просветителей, таких, например, как А. де Капмани, Х. Кадальсо и Х. Гарсиа Мало, о переводе и по сей день не утратили своей актуальности.) немецкой, русской, североамериканской и французской, ошибочно полагая, что до середины ХХ века национальной переводческой школы и сложившейся переводческой традиции просто не существовало. Большинство испанских филологов в исследованиях, посвященных проблемам теории и истории перевода, сетуют на отсутствие национальной переводоведческой традиции и переводческой школы либо подчеркивают ее несамостоятельный характер, отмечая неразрывную связь испанской переводческой практики на ранних ее этапах с античной традицией, ее следование постулатам итальянских переводчиков и литераторов в эпоху Возрождения, а затем, вплоть до начала ХХ века и культуры. Именно таким мостом между двумя мирами традицию переводческой деятельности, отраженную как в самой истории переводов, так и в развитии переводческой мысли.) завоевание приводит к необходимости переводов с арабского на латынь и с латыни на арабский.), иудейская и христианская (европейская). Диалог (а точнее, триалог) между ними и более активное взаимопроникновение могли быть возможны при условии признания одного из трех языков: вульгарной латыни (позднее, еврейского или арабского средством межнационального общения, однако этого не произошло. Мудрые арабы, избегая насильственной арабизации населения, прибегают к эффективному и вполне современному способу внедрения достижений своей национальной культуры и науки в инокультурную среду: они создают центры перевода, так называемые Школы переводчиков.) перевод: когда арабский текст переводился переводчиком евреем на староиспанский, а переводчик христианин делал с него перевод на латынь. В Толедской школе переводчиков этот способ, пришедший из Багдада, обеспечивался работой творческих объединений с постоянным составом: так, кастильский христианин Гундисальво работал в паре с мусульманином Ибн Даудом, а Жерар Кремонский с Гальби.
Школы переводчиков изначально были интернациональны; в ХI и иноземцы, приехавшие в Испанию из Европы, тексты с арабского на староиспанский, а затем на латынь, и теологические и философские тексты с греческого на арабский.
Особое значение в ХIII веке приобретает созданная в 1130 году Толедская школа. Ее деятельность достигает апогея в середине ХIII века, когда ею руководят епископ Раймундо Бургундский и король Альфонс Х Мудрый, по инициативе которого предпринимается известный перевод Библии на староиспанский (roma), получивший название Библия Альфонсина. Во-многом благодаря деятельности школ перевода Альфонсу Мудрому удалось осуществить достаточно амбициозные планы постулатов античности, сформулированных Цицероном, Квинтилианом и Св. Иеронимом, с идеями мусульманского авторитета 3
Характерная черта прологов к испанских переводам ХIV"Илиады", выполненному Хуаном де Меной в 1438 г., где переводчик весьма точно и поэтично определяет причину недостатков двойного искажения оригинала
Не менее важны замечания Альфонсо де Картахены об особенностях подхода к переводу текстов различных жанров и художественных (de arte liberal). В своем введении к переводу "Риторики" Цицерона (1436) Картахена подчеркивает, что без глубокого знания описываемого в оригинале предмета переводчик обречен на неудачу. (А. P. 34) к родному языку в ту пору еще резко отличалось от возрожденческой традиции защиты и прославления, поэтому и Хуан де Мена, и Педро Гонсалес де Мендоса в прологах к своим переводам Гомера, выполненным в 30-е годы ХV века, сетуют на несовершенство, "грубость" и поэтическую бедность кастильского в сравнении с греческим. Лишь сто лет спустя, в 1533 г., Дьего Грасиан, посвящая императору свой перевод Плутарха, говоря о недостатках своего перевода (кое-где он добавил разъяснения и "лишние" слова), все же воздает должное достоинствам кастильского:
Quise traduzirlos del Griego porq la traduciotilde; fuesse mas uerdadera: como porque la propiedad y ma)
Эпоха Возрождения создает новый социо-культурный контекст, который наряду с техническими достижениями и, в частности, распространением книгопечатания вызывает необходимость пересмотра критериев переводческого труда, заложенных античной классической традицией. В Испании эпоха Возрождения знаменует не только наступление Золотого Века литературы, но и зарождение европейской переводческой традиции нового времени, которое современные теоретики и историки перевода обычно связывают с немецким романтизмом и относят лишь к ХIХ веку.) и литературы новыми формами и художественными тропами. Переводчики перестают ощущать себя скромными копиистами оригинальных текстов и в своих переводах более или менее осознано нарушают правила, установленные ранее непререкаемыми авторитетами античности, критикуя скверные переводы, замечает, что:
He miedo que seguacute;)
Диего Грасиана, пожалуй, можно считать первым серьезным критиком испанских непрямых переводов классических произведений. Вот что он пишет в 1548 г. в предисловии к изданию своего собственного перевода Плутарха по поводу удручающего качества уже существующих переводов:
Испанские переводчики тех лет почти единодушны в своем отношении к заимствованиям, а их позиция, кстати, вполне современная, наиболее полно и аргументированно изложена Педро Симоном де Абрилем в предисловии к его переводу аристотелевской "Этики" (1580). Здесь приводятся многочисленные примеры калек и заимствований из греческого, часть из которых уже вошла в узус, а право на существование в родном языке некоторых новых, таких, например, как Aristocracia, Mo).
Но даже среди этой блистательной когорты ренессансных литераторов особо выделяются два испанских гуманиста и трактат Э. Доле "О способе хорошо переводить с одного языка на другой" (1540) , "О дисциплинах" (De discipli), и, прежде всего, объемный труд 1532 г. "Об основах красноречия" (De ratio), который, по отзывам современников, пользовался особым успехом; а в 1533 г. эта книга была издана по крайней мере дважды перевода, в отличие от двух классических, предложенных и обоснованных еще Цицероном (а позднее несколько упрощенно истолкованных св. Иеронимом): дословный перевод и перевод, основанный на стремлении отразить "совокупность смысла и силу слов".
Описывая методы перевода, Вивес соотносит их с жанрами переводных текстов, выделяя следующие типы:
1) переводы, ориентированные на сохранение смысла (se) оригинала;
2) переводы, ориентированные на сохранение формы оригинала (phrasis et dicto);
3) переводы, в которых одинаково важно сохранение и содержания и формы (et res et verba).
Для Вивеса лучший перевод, (той самой, что сто лет спустя вдохновила Ортегу и Гассета на написание его статьи "Нищета и блеск перевода"), которую западные исследователи считают началом современной науки о переводе, затронутые Вивесом проблемы трактуются гораздо уже. Анализируя практически одни и те же типы переводных текстов, авторы приходят к разным выводам: Шлейермахер для передачи в переводе "духа" (т. е. стиля оригинала предлагает копировать его языковые особенности, не боясь нарушить нормы родного языка. Вивес при переводе художественных текстов отдает предпочтение описанному им третьему типу перевода, выдвигая при этом сразу несколько фундаментальных положений:
Los tropos y las figuras y los resta)
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Шрифт:
100% +
Лариса Константиновна Алексеева
Цвет винограда. Юлия Оболенская и Константин Кандауров
© Л. К. Алексеева, 2017
© И. Н. Толстой, предисловие, 2017
© ООО «Издательство АСТ», 2017
* * *
Под сенью кукол
Я родился под картиной Юлии Оболенской. Не то чтобы других полотен в доме не было – были, всякого рода и разных эпох. Но под ними уже жили мои многочисленные сестры и братья.
На холсте Оболенской были нарисованы стоящие на комоде в ряд пять кукол в чепцах и старинных одеждах: судя по костюмам и выражениям лиц, мать с дочерьми и скромно одетой няней. Воскресный, скажем, выезд в гости к родне. Или типажи крепостного театра, а может, игрушки девочки из состоятельной семьи. Мне они казались персонажами какой-то истории из времен Сухово-Кобылина: так, должно быть, одевались героини его недобрых комедий или соседи убиенной Луизы Симон-Деманш.
Кто нарисовал этих кукол, я долго не знал, а спросить взрослых не приходило в голову, пока однажды, подростком, протирая пыль, я не обнаружил некрупную подпись: «Ю. Обол.».
И отец рассказал мне то немногое, что помнил из семейных историй о Юлии Леонидовне и Константине Васильевиче.
Счастливый читатель предлагаемой переписки узнает стократно больше – и об этой драматической любви, и о перипетиях взаимоотношений поэтов, писателей и художников Серебряного века и его эха 1920-х годов. Книга до краев наполнена интереснейшими и впервые вводимыми в культурный оборот фактами и деталями. Мне же остается сказать о связях нашей семьи с героями книги и об одном странном тематическом контрапункте.
Куклы на старом холсте были в нашей квартире вовсе не случайны. Знакомство Алексея Толстого с Оболенской произошло в известной петербургской художественной школе Званцевой, располагавшейся в том же доме на Таврической, где этажом выше была знаменитая квартира Вячеслава Иванова. Гости ивановской «башни» то и дело спускались вниз к рисовальщикам, те после занятий поднимались наверх. Юлия Оболенская брала уроки в одном классе с тогдашней женой Толстого Софьей Дымшиц, и вполне возможно, что куклы были написаны в качестве ученического натюрморта, и, может быть, не только Юлией Леонидовной.
Второй раунд общения Толстого и Оболенской пришелся на лето 1914 года, когда они встретились в Коктебеле в доме Максимилиана Волошина – том самом доме, который Толстой считал для себя вторым родным, настолько он полюбил своего старшего друга и учителя. Здесь же в Коктебеле Толстой успел подружиться и с Константином Кандауровым, так что плацдарм для развития отношений был солидным.
Алексей Толстой в те месяцы находился в кризисе: он в пух и прах разругался с литературным Петербургом (в чем в значительной мере был виноват сам), его брак с Софьей Дымшиц разваливался, поездка в Коктебель виделась ему спасительной передышкой, украшенной к тому же новыми знакомствами, разговорами и сюжетами.
Мой отец ничего не знал о флирте деда с Юлией Леонидовной, – во всяком случае, я узнаю об этом только из «Цвета винограда», но о долгой и мучительной влюбленности Алексея Николаевича в Маргариту Кандаурову – балерину, племянницу Константина Васильевича – я знал с юных лет, как и о том, что Маргарита Павловна Кандаурова, прими звезды несколько иное расположение на сердечном небосводе, могла бы стать моей бабушкой. Гименей, любитель анаграмм, подобрал мне в бабушки похожую – Крандиевскую (к-а-н-д-р-в).
Куклы над колыбелью между тем помнили свой культурный широкий контекст. Серебряный век был кукольностью напоен – как будто во всех искусствах и жанрах все повально пожелали отметиться своими «Детскими альбомами». Но в отличие от Чайковского, искусство Серебряного века все чаще видело в ребенке не беспечное дитя, а переполненного страстями переодетого взрослого, пребывающего на переходной стадии между человеком и куклой. Отсюда стилизованные герои сомовских полотен из якобы XVIII века, от этого невероятная мода на собирание всего этнографического и подлинного, попытки инициировать увядающую «народность» (Талашкино), фольклорное направление в одежде (смазные сапоги, стиль «рюсс», горьковско-клюевско-есенинские косоворотки), в названиях книгоиздательских серий и марок («Сирин», «Алконост», «Гамаюн»), включая оформление карточных колод. И не случайно одна из самых воспетых красавиц Петербурга – «козлоногая» героиня ахматовской поэмы Ольга Глебова-Судейкина – подрабатывала изготовлением кукол.
Те же идеи возникали и на театральных подмостках. В 1908 году Алексей Толстой написал одну из первых своих пьес – «Дочь колдуна и заколдованный королевич», где куклы фигурировали наравне с живыми людьми. Вещь была написана для театрального кабаре Всеволода Мейерхольда. Она примечательна как прообраз или протоплазма будущей сказки «Золотой ключик». Одна деталь там поразительна: кукольный мастер на сцене (условный Папа Карло) расставляет декорации и заботливо рассаживает кукол, а затем вдруг вынимает из кармана длинную бороду с завязками и превращается в злого колдуна – будущего Карабаса-Барабаса. Добрый и он же злой отец – конфликт вполне во фрейдовском духе.
Правы, разумеется, те читатели «Буратино», кто догадывается о подлинных корнях сказки: деревянная кукла Карло Коллоди стала для Алексея Толстого лишь поводом свести счеты с обидчиками из гордого и высокомерного Петербурга его молодости. «Золотой ключик» – это в значительной степени автобиография, развернутая своими страстями в эпоху первых театральных опытов, современных ученичеству Юлии Оболенской.
Не удивительно поэтому, что на ленинградском издании «Хождения по мукам» 1925 года (не государственном, а частном, авторском) Алексей Толстой просил всеобщего приятеля художника Вениамина Белкина изобразить двух героинь романа – Катю и Дашу. Шутник Белкин вывел два отчетливо узнаваемых профиля – Ахматовой и Глебовой-Судейкиной.
Не могу с уверенностью сказать, кто в нашей семье поддерживал кукольную предрасположенность, – может быть, профессиональное пуппенмейстерство Любови Васильевны Шапориной, многолетнего друга, соседки по Детскому Селу и жены композитора Шапорина, или что-то другое, но мой отец в 1963 году привез из Японии самый странный для советского командированного подарок: изысканную куклу в парадном кимоно с белым, как мел, лицом. Ничего уже полвека спустя не осталось от тех островных гостинцев, а кукла – и сейчас как новая.
А может быть, все эти годы в душе моих родителей звучала отчетливо кукольная нота портретов Николая Павловича Акимова – величайшего сказочника-сатирика, не упустившего ни одного случая сообщить своим моделям – уголком рта, ямочкой на щеке, бликом глазного яблока – тайную насмешку над бренностью бытия. Моя покойная сестра Екатерина у Акимова училась, – не буду оценивать успешность выучки, важно, что ирония и сатира вошли в ее артистическую мысль и остались и в многочисленных портретах, и в немногих тщательно выделанных куклах (главным образом – бабах на чайник).
Мальчик, бывавший в Коктебеле 60-х, живший в доме Волошина, помнящий босыми ногами горячие половики июльской мастерской и ходивший «всей компанией» через Карадаг в какую-то далекую деревушку (как ходили многие поколения предшественников), читает переписку Юлии Оболенской и Константина Кандаурова особыми – ностальгическими – глазами. Узоры прапамяти, запечатленные на этих страницах, волнуют и бередят пусть и не свои, но родственные воспоминания.
Впрочем, почему не свои? Что делать с таким вот неожиданным узором? Почти тридцать лет назад я искал в Париже крышу над головой, и меня свели с одной француженкой, которая открыла для меня давно пустовавшую крохотную квартирку, состоявшую из единственной комнаты и кухни, умещавшейся в угловом стенном шкафу. Квартира была в точности из притчи «Много ли человеку земли нужно».
Уходя, мадам сказала:
– Я поселяю вас здесь потому, что вы русский. Я никого сюда не пускаю. До вас я много лет назад сдавала тоже одной русской. У нее под конец жизни совершенно не было денег, и она со мной за жилье расплачивалась куклами. Она скончалась в этой квартире. Несколько кукол я сохранила с тех пор.
– Простите, а как ее звали?
– Ольга Глебова-Судейкина.
Иван Толстой
Замысел
Обещание книги
Эти письма будут всегда у меня.
Пусть это будет нашей сказкой.
Рассказать «сказку», а точнее, воссоздать историю отношений двух людей, близкую и понятную им одним, – задача не из легких. Всегда остается вопрос о правомерности чтения чужих писем и дневников, даже если они, сохраненные временем, попадают в поле зрения исследователя. Проблема «вмешательства», – нарушения приватности личного пространства, – оправдываемая поисками новых свидетельств, характеристик, нюансов исторической реальности, не только чрезвычайно сложна, но и чревата опасностью мелодрамы, подробностью частного. Однако нынешнее «время рассказчиков», кажется, перестало этим смущаться. Караваны его историй и биографий стремительно заполняют нынешнее культурное пространство, возвращают вытесненное или забытое, создают новые связи и точки пересечения. В этой перекрестной циркуляции знаний, впечатлений, эмоций каждая новая история имеет право на существование.
Эпистолярное наследие Ю. Л. Оболенской и К. В. Кандаурова – огромная залежь, едва тронутый исследователями массив документов, включающий дневники, воспоминания, записи мемуарного характера, переписку с деятелями литературы и искусства первой трети XX века. Все это Юлия Леонидовна бережно хранила, систематизировала, по письмам и дневниковым записям составляла сводные подготовительные материалы для будущих жизнеописаний, полагая, что все важное и мимолетное – события, чувства, обстоятельства бытия – есть канва интереснейшей книги, которая когда-нибудь должна случиться. В начале одной из ее тетрадей есть надпись: «Материалы для истории нашей жизни с К. В. Кандауровым, которую я обещала ему написать, и мы хотели писать ее вместе (Дневники и переписка)»1
ГТГ ОР. Ф. 5. Ед. хр. 1396. Л. 2 об.
Если бы такая книга состоялась, это было бы еще одно повествование о жизни в искусстве – о творческом союзе в окружении художников, поэтов – и о самом времени, в котором они кочевали из прекрасного прошлого в неведомое будущее. Центральной ее фигурой, бесспорно, стал бы Константин Васильевич, возле которого эта жизнь полнилась какой-то неистощимой и вдохновляющей силой.
Их знакомство состоялось в Коктебеле у Волошина, где в 1913 году впервые оказалась молодая петербургская художница. Для нее события этого лета определили всю «композицию» дальнейшей истории.
Встреча с Кандауровым соединила в одно любовь и искусство. Устроитель выставок, человек театральной повадки, полный планов и рассказов о театре, актерах, известных живописцах, он сразу оказался для новой знакомой увлекательным собеседником, наставником, поводырем в мир искусства, спутником в походах на этюды – туда, где цвел виноград…
Его главным «подарком» Оболенской стал Константин Богаевский, которого Кандауров боготворил и чей художественный опыт, взаимное дружеское общение и для Юлии Леонидовны оказались очень значимыми. Делая выписки из писем Кандаурова при подготовке материалов к его биографии, она не пропустила связывающую всех троих строчку: «Я все же безумно счастлив, что в жизни моей столкнулся с тобой и с Ю.Л.»2
Там же. Ед. хр. 1395. Л. 60 об.
И, конечно, ярким героем всего повествования не мог бы не быть Максимилиан Волошин, осенивший древние берега Киммерии поэтической славой. С самого начала знакомства он видел в Оболенской не только способную художницу, но и очень заинтересованно отнесся к ее литературным наклонностям. На этой грани – поэзии и художества – возникло особое дружеское притяжение, длившееся годы, отмеченное в дневниках и переписке обоих. Оболенская явно из числа тех женских романтических душ, которыми увлекался и которых увлекал поэт, – способная художница, поддающаяся соблазну рифмы во всей открытости движения навстречу… Он посвящает ей стихи, дарит книги, акварели, знакомит с Черубиной, всячески пробуждая тот самый дух свободы и творчества, настоящего искусства.
«Коктебель для всех, кто в нем жил, – вторая родина, для многих – месторождение духа», – писала Марина Цветаева. И чем больше обживалась волошинская дача, превращаясь в Дом поэта и примагничивая к себе новых персонажей, тем обширнее становилось культурное пространство, которое отзывалось, резонировало ему. Непринужденная повседневность дачной жизни на древней земле у жерла вулкана обретала черты эстетико-географического феномена, природного и культурного взрыва, создававшего «крымский текст» Серебряного века.
Оболенская – не исключение, напротив, яркое подтверждение цветаевской мысли, образным выражением которой стала самая известная ее работа – автопортрет в красном платье на фоне коктебельского пейзажа. Один из первых ее мемуарных опытов также относится именно к Волошину. В 1933 году по просьбе его вдовы, Марии Степановны, она сделала выписки из своих дневников о пребывании в Коктебеле, сопроводив их небольшим комментарием3
См.: Оболенская Ю. Л.
Из дневника 1913 года // Воспоминания о Максимилиане Волошине / Сост. и коммент. В. П. Купченко и З. Д. Давыдова. М., 1990. С. 302–310.
Текст, хотя и отличается хроникальной точностью, выглядит довольно скромно, оставляя вне портретной характеристики саму мемуаристку. То ли сказалась свойственная ей сдержанность, то ли слишком тяжелы были недавние утраты и срок для воспоминаний еще не наступил. Конечно, жаль. А потому и стоит прочесть эти отношения заново, благо их письменных и рисованных «свидетелей» в архиве Оболенской предостаточно.
Что же касается дневников и переписки (около тысячи писем!) Оболенской и Кандаурова, охватывающих период с 1913 по 1930 год, то их действительно можно считать классическим эпистолярным романом, традиционной love story, развивающейся по всем канонам жанра. Судьбы героев, творческие и личные отношения представляют в этом «романе» главный сюжет, но сквозь него неизбежно просматривается картина времени, поскольку контуры и параметры частной жизни определяются импульсами, идущими извне.
Итак, стремительная завязка, начавшаяся встречей на коктебельском берегу, притяжение-отталкивание в ситуации любви на фоне законного брака, человеческая и творческая соединенность, когда домом стала совместная мастерская, а каждодневные встречи обрастали семейным бытом. И при этом – некоторая незавершенность, отдельность вблизи друг друга, что все же будет придавать этому союзу несемейный оттенок. В их отношениях всегда присутствовали макро– и микрорасстояния: сначала – между Крымом, Москвой, Петербургом, потом – между Большой Дмитровкой и Тверской, которые преодолевали письма, встречи, друзья, работа…
Но порознь – не всегда врозь, притяжение разъединенного имеет свою силу. Поэтому и разрозненный архив, как бы ни труден был в изучении, приманивал, втягивал в свою орбиту, неизвестность настраивала на поиск, и давнишнее обещание книги будто переселилось в сознание ищущего.
«Ибо не дано безнаказанно жечь чужую жизнь. Ибо – чужой жизни нет» (Марина Цветаева).
Нужное. Ненужное. Непрочитанное
С горечью думаю о начинающихся обысках. У меня ничего нет – ни продовольствия (какое там!), ни денег, ни оружия – тем более грустно, что снова перетряхнут все мои тщательно подобранные письма и бумажонки. Никому кроме меня они не нужны, но хочется их сберечь, дорожу ими, как жизнью…
Ю. Л. Оболенская. Из дневника 1920 года
С началом Великой Отечественной самые дорогие для себя письма и документы Оболенская, зашив в холстину, передаст в Государственную Третьяковскую галерею, значительная же часть архива останется дома, в мастерской на Тверской улице, которую тоже придется на время покинуть. В октябре 1941-го она попытается наскоро, хотя бы эскизно набросать очерки о близких ей людях, «свести счеты с прошлым», но в тех условиях это получалось не так, как хотелось. А смерть действительно пришла внезапно – но уже после войны, в декабре 1945-го.
В Государственный литературный музей (ГЛМ) выморочное имущество Оболенской поступило по акту нотариальной конторы. Словосочетание «выморочное имущество» всегда звучит пронзительно и трагично, передавая пустоту за гробом или наказание беспамятством, когда оставшиеся фрагменты земного существования никому не нужны. А здесь за этим стоял человек, который всю свою сознательную жизнь противостоял небытию, записывая, фиксируя труды, дни и события своей и чужих жизней, переводя их в слова и образы. Впрочем, обожженное войной время слишком сурово, чтобы быть пристально внимательным к судьбам, а тем более к их архивным остаткам. И то благо, что уцелели.
В ГЛМ огромный корпус документальных, печатных и изобразительных материалов обрабатывался и записывался два года, а в конце пятидесятых – начале шестидесятых было произведено его значительное списание и перемещение. Для не имеющего площадей музея выморочное имущество художницы оказалось слишком велико, было отнесено к «непрофильным», и им распорядились достаточно вольно. В результате часть документального собрания пополнила фонд Оболенской в рукописном отделе Третьяковской галереи (как того изначально хотела сама художница), другая перекочевала в Центральный государственный архив литературы и искусства (ныне – РГАЛИ), что-то было списано по состоянию сохранности и прочим формальным «объективным» причинам. Так весь архив – а это одиннадцать тетрадей дневников и записных книжек, около двух тысяч писем, фотографии, рисунки, книги – оказался рассредоточенным по трем известным московским хранилищам. Кроме того, материалы художников отложились в крымских собраниях, в частности в Феодосийской художественной галерее и Доме-музее Волошина, сама же обширная переписка Юлии Леонидовны и Максимилиана Александровича попала в Пушкинский Дом.
Разрозненность документального массива привела к тому, что в нарративе Серебряного века имена Оболенской и Кандаурова присутствуют лишь эпизодически, маргинально – в скромных упоминаниях, комментариях, сносках. Порой поверхностных и с повторяющимися ошибками, поскольку их собственная «личная история» оставалась все это время непрочитанной.
Еще сложнее с художественным наследием, о котором и вовсе известно немного. В запасниках ГЛМ и ГТГ хранится лишь небольшое количество графики художников, автопортрет Оболенской в красном платье (1918) находится в Астраханской художественной галерее, живописный «Коктебель. Гора Сююрю-Кая» (1913) – в Русском музее, другой крымский пейзаж (1917) – в Вологодском государственном историко-архитектурном и художественном музее-заповеднике, «Слепые» (до 1925) – в Художественном музее Ярославля, несколько работ – в частных руках и коллекциях.
Но если верить в то, что рукописи не горят, а замыслы способны прорастать сквозь время, то бесследное исчезновение картин еще менее вероятно. А значит, открытие Оболенской-художника непременно состоится.
«Deus conservat omnia»4
Бог сохраняет всё (лат
.).
Художник пишущий
…Часто есть потребность излить себя в чем-нибудь: какая-нибудь радость, тревога, ожидание, впечатление мимолетное. Нельзя для всей этой бегущей жизни успевать писать большие вещи, да и не вмещается она в них…
Случай Оболенской исключителен уже тем, что мемуарист, свидетель и современник действительно заслоняет собой живописца. Юлия Леонидовна принадлежит к редкой категории художников – пишущих и рифмующих, т. е. литературно одаренных. Широкий круг общения и свободное владение словом и пером (в дневнике – часто карандашом), привычка к фиксации мельчайших событий и подробностей жизни в письме, дневниковой записи, записной книжке, собственно, и создали тот колоссальный массив документов, который предстояло освоить как нечто целое, обозначив его контуры и внутренние связи. И то, что он насквозь пропитан «живой водой» чувств, не утративших своей силы, только придавали ему привлекательности. Если бы не люди – увлекала бы нас история?
Вместе с тем эпистолярий Оболенской – это «визуальный» текст, со всеми уникальными для подобного текста характеристиками. Ее записи аналогичны рисункам, наброскам, когда вместо имен мелькают инициалы, мысли проброшены вскользь, фразы доведены до намека самой себе, и чтобы их прочесть, нужна привычка к условному языку и беглому почерку. Но в этой рисуночной манере – цепкий взгляд художника, для которого деталь, подробность, мелочь важнее иного. Для начала – примеры из дневника 1919 года, запись от 28 февраля:
«К. принес снимки, делал новые отпеч<атки>, а я пис<ала> п<ортре>т. Он еще принес молока и 2 картоф<елины> и 1 лук, стряпал, и мы ели и пили молоко. Был пир на весь мир»5
ГЛМ РО. Ф. 348. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 19–19 об.
Три фразы – и полноценный сюжет, кажущийся знакомым по работам Петрова-Водкина или Штеренберга.
«Веч<ером> доклад Белого. Ковыляли по ужасной дороге посреди улицы гуськом по ледяным выступам (между бывшими прежде рельсами) по бокам – озера. Пост<оянно> провалив<ались> ноги. Трот<уар> непроход<им> ‹…› АБ. чит<ал> пути культ<уры> – история становления «я» – родовые, личные и коллективные (как теперь) голубиные шаги внутри нас и гроза снаружи»6
ГЛМ РО. Ф. 348. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 24–24 об.
И опять, эскизно – содержание доклада, но внимательно и пристально – дорога по ледяным выступам, которая и становится образом «путей культуры», о которых говорил Андрей Белый. «Мысли, ступающие голубиными шагами, управляют миром» (Ф. Ницше).
По коктебельскому дневнику 1913 года можно проследить количество солнечных, пасмурных или дождливых дней, встретить описания пейзажей в разное время суток, порой крыло птицы или цветок винограда привлекают внимание автора не меньше, чем разговоры об искусстве или стихах. Иначе говоря, описательность, подробность, цветовое наполнение текста – своеобразие мемуаристики Оболенской. Она пропускает содержание через глаз, вербализует образ, который для нее как для художника самодостаточен в передаче смысла.
И больше. Впечатление, попавшее в тетрадь, запоминается ярче и оказывается способным превращаться в самостоятельный образ, знак последующих событий, проникать в живопись. В записи первых дней памятного коктебельского лета читаем: «Возвращаясь, прошли через 2-й источник, заросший зеленью. Тенистый оазис, где пахло южным Крымом. Я открыла, что это пахли цветы винограда, и нарвала их. Тонкий благородный, но пьянящий аромат его лучше всяких роз. Он волнует какой-то необычайной мечтой. В нем не то вся душа моя, не то все то, что ей не хватает. Мы опьянели от радости, срывая и неся эти веточки. Было тепло, море синее, земля легка под ногами, лица горели от ветра, и кружил вокруг сказочный аромат цветущего винограда»7
Там же. Ед. хр. 1. Лл. 2 об. – 3.
«Цвет винограда» – ощущение необычайного, предчувствие счастья – станет названием одной из картин Оболенской и символом ниспосланной любви, воспринятой как чудо. Иначе и быть не могло, поскольку речь шла о виноградной лозе со всем присущим ей многообразием метафор.
Юлия Юлия родилась (3750 г., 53 см) довольно спокойной девочкой. Через 3 месяца Надя уже вышла на работу. Наняли приходящую няню, затем начали носить к бабушке, а где-то с двух лет отдали в ясли-сад, первый собственный детский комбинат ТНХК. Каких-то серьёзных заболеваний, как у
Из книги Галерея римских императриц автора Кравчук АлександрЮлия JuliaВторая жена будущего императора Тиберия, правившего в 14-37 гг.Родилась в 39 г. до н.э.В первом браке была женой Марка Агриппы.За Тиберия вышла в 12 г. до н.э., была разведена с ним во 2 г. до н.э.Умерла в изгнании в 14 г.От первого брака у нее было пятеро детей, а от брака с
Из книги Нежность автора Раззаков ФедорЮлия Домна Iulia DomnaВторая и последняя жена императора Септимия Севера, правившего в 193-211 гг.Родилась до 170 г. Вышла замуж за Севера между 185 и 187 гг.Титул августы получила в 193 г.Умерла в 217 г., покончив жизнь самоубийством.Была причислена к сонму богов как Diva Iulia Domna.В браке с
Из книги Микеланджело Буонарроти автора Фисель ЭленЮлия МЕНЬШОВА Как вспоминает сама Юлия, в школьные годы она мальчикам не нравилась. Может быть, потому, что «звездные» родители – Владимир Меньшов и Вера Алентова – воспитывали дочь в строгости: ей нельзя было приходить домой поздно, она всегда скромно одевалась. Даже
Из книги Воспоминания автора Цветаева Анастасия ИвановнаПроблемы Юлия II К сожалению, в тот момент Юлию II было трудно дать Микеланджело какие-то деньги: шла война. Вооруженное противостояние началось в январе 1511 года: «папа-солдат» предпринял попытку завоевать союзную Франции Феррару, однако кампания сложилась для него
Из книги Реальность и мечта автора Ульянов Михаил АлександровичГЛАВА 17. ВИЗИТ МАТЕРИ ТОЛИ ВИНОГРАДОВА. МАРУСЯ ТРУХАЧЕВА. У ЭФРОНОВ. ЮЛИЯ ОБОЛЕНСКАЯ. СЕНЯ ФЕЙНБЕРГ Ко мне приехала Надежда Николаевна, мать Толи Виноградова. Мы сидим с ней наверху в уголке, в бывшей детской, на диване, нам подали чай, и она все медлит заговорить о чем-то,
Из книги Сияние негаснущих звезд автора Раззаков ФедорЮлия Борисова Я уже писал об этой замечательной актрисе, но столь велико мое восхищение ее талантом, что хочу еще раз вспомнить о ее работе в Театре имени Вахтангова.Ее незаурядное дарование заметил Рубен Симонов, когда она была еще студенткой второго курса. Он тогда
Из книги Франц Кафка автора Давид КлодДРУНИНА Юлия ДРУНИНА Юлия (поэтесса; покончила с собой 21 ноября 1991 года на 67-м году жизни). Талантливая поэтесса, фронтовичка Юлия Друнина закрылась в своем гараже в поселке Советский Писатель Подольского района и задохнулась от выхлопных газов собственных «Жигулей». В
Из книги Моя жизнь и люди, которых я знал автора Чегодаев Андрей ДмитриевичXV Юлия «Безумные, мы пьем прах и душим своего отца». Цюрау не рай. На деревенской площади обосновался какой-то жестянщик, и удары его молотка разрывают барабанные перепонки. Вдобавок к этому заблудившееся в этом затерянном уголке Богемии пианино усиливает мучения. Гуси и
Из книги Чайковский. Старое и новое автора Никитин Борис СеменовичЮлия Юлия Николаевна - мать А.Ч. Ее судьба. Жизнь в Саратове. Переезд в Москву. Последние дни Юлии Николаевны в Самарканде Начну с рассказа о матери: ее жизнь была много более короткой и не такой сложной, как у моего отца.Мою мать звали Юлия Николаевна. Отец долго, со дня их
Из книги Креативы Старого Семёна автора Из книги Самые пикантные истории и фантазии знаменитостей. Часть 1 автора Амиллс РосерЮлия Сергеевна Заведовала всем хозяйством Юлия Сергеевна Балясная. Было ей лет под семьдесят. А может, и больше. До пенсии она преподавала математику в школе. К ней относились с симпатией, но обходили стороной. Иначе Юлия Сергеевна начинала говорить, и несчастный, вместо
Из книги Василий Аксенов - одинокий бегун на длинные дистанции автора Есипов Виктор МихайловичЮлия Старшая Римская распутницаЮ?лия Старшая (39 до н. э. – 14 н. э.) – дочь Октавиана Августа, римского императора из рода Юлиев-Клавдиев, его единственный родной ребенок, рожденный от брака со Скрибонией.Как рассказывает Сенека, дочь императора в 14 лет была обязана
Из книги Петербургские святые. Святые, совершавшие свои подвиги в пределах современной и исторической территории Санкт-Петербургской епархии автора Алмазов Борис АлександровичЛюдмила Оболенская-Флам О встрече с Аксеновым Cегодня трудно даже представить себе, какой была Москва 1976 года в застойное брежневское время - столица полицейского государства с его бедным населением и бессмысленными лозунгами, украшавшими фасады домов. На фоне этой
Введение…………………………………………………………………… 3
I. Фразеологический оборот как лингвистическая единица…………… 7
1.1. Фразеологическая единица и ее характерные признаки…………... 7
1.2. Классификация фразеологических единиц в процессе научного изучения…………………………………………………………………… 16
II. Национально-культурная специфика фразеологических единиц….. 23
2.1. Коммуникативно-прагматический аспект перевода фразеологических единиц………………………………………………...
2.2. Приемы перевода английских фразеологических единиц на русский язык в художественном тексте………………………………….
Заключение………………………………………………………………… 45
Список использованной литературы…………………………………….. 48
Введение
Перевод - это сложный и многогранный вид человеческой деятельности. Как известно, в процессе перевода происходит не просто замена одного языка другим. В переводе сталкиваются различные культуры, разные личности, разные склады мышления, разные литературы, разные эпохи, разные уровни развития, разные традиции и установки.
Каждый язык создает своеобразную "языковую картину мира", которая, по словам М. Шингаревой, "отображает обиходно-эмпирический, культурный или исторический опыт некоторого языкового коллектива" [Шингарева М. Языковые картины мира... // Простор. - 2006. - № 4. - С. 83]. Р.А. Будагов справедливо заметил, что "любой национальный язык - это не только определенная система обозначений, но и результат своеобразного отражения всей деятельности людей, говорящих на данном национальном языке" [цит. по: Оболенская Ю.Л. Художественный перевод и межкультурная коммуникация. - М.: Высшая школа, 2006. - С. 22].
Ведь каждый язык на протяжении своей истории впитывает в себя особенности обычаев и характера народа, который на нем говорит, факты его истории, т.е. все, что связано с этнографией коллектива. По словам Ю.Л. Оболенской, язык "является одним из признаков общности, по которому одну нацию отличают от другой, причем в характере языка отражаются национальный характер и менталитет, этнические стереотипы, особенности психики и национального самосознания" [там же, с. 23].
Таким образом, развиваясь по законам духа, язык является своеобразным "промежуточным миром", находящимся между народом и окружающей действительностью, определяя собой особенности мировоззрения народа, его психический склад, образ мыслей, философию, науку, искусство и литературу.
Продуктом языкового народного сознания как материализации опыта поколений и отдельных представителей данного народа являются фразеологические единицы, которые не только передают национальный колорит языка, но и составляют своеобразные суждения о жизни народа, дают систему точных характеристик его менталитета и национального самосознания.
Переводу фразеологизмов уделено много внимания в теоретических работах современных лингвистов, в разного рода пособиях по переводу, в том числе и по переводу художественной литературы, во многих публикациях по теории фразеологии и сопоставительной лингвистике. Однако, несмотря на большое количество научных трудов, посвященных переводу фразеологических единиц, не существует единого мнения на эту проблему. Поэтому данная работа, которая посвящена особенностям перевода на русский язык английских фразеологических единиц, является, на наш взгляд, актуальной.
Итак, актуальность выбранной нами темы связана с тем, что перевод фразеологических единиц, особенно образных, представляет значительные трудности. Это объясняется тем, что многие из них являются яркими, эмоционально насыщенными оборотами, принадлежащими к определенному речевому стилю и носящими, как мы уже отмечали выше, ярко выраженный национальный характер. Многие английские фразеологические единицы не имеют эквивалентов в русском языке. Это в первую очередь относится к фразеологизмам, обозначающим несуществующие у нас реалии. Поэтому при переводе большинства фразеологических единиц необходимо не только хорошо знать основные типы фразеологических соответствий и способы их применения, но и культурно-исторические реалии, связанные с возникновением в языке той или иной идиомы. При переводе устойчивых сочетаний слов следует учитывать и особенности контекста, в котором они употребляются. Также для многих английских фразеологических единиц характерны многозначность и стилистическая разноплановость, что осложняет их перевод. Таким образом, перевод фразеологизмов представляет значительную трудность, поскольку готовых рецептов для их перевода не существует.
Целью данной дипломной работы является анализ особенностей английских фразеологических единиц и разработка методов и приемов их перевода на русский язык.
Задачи, которые были поставлены в ходе данного исследования, следующие:
Дать характеристику фразеологического оборота с точки зрения современной лингвистики;
Раскрыть национально-культурную специфику английских фразеологизмов;
Рассмотреть способы и приемы передачи английской фразеологической единицы на материале художественных произведений.
Предметом данного исследования являются англйиские фразеологические единицы, а его объектом - их способы перевода на русский язык.
Научно-теоретической базой данной работы послужили труды таких исследователей в области фразеологии и лингвистики английского и русского языков, как И.С. Алексеева, Е.Ф. Арсентьева, В.С. Виноградов, С. Влахов и С. Флорин, В.П. Жуков, В.Н. Комиссаров, А.В. Кунин, Ю.Л. Оболенская, В.Н. Телия, С.В. Тюленев, А.В. Федеров, Н.М. Шанский, М. Шингарева и др.
В качестве материала для исследования нами были использованы отрывки из художественных произведений англоязычных писателей XIX - XX веков.
В данной работе мы применили культурологический и сравнительно-сопоставительный методы исследования, а также метод контекстуального анализа.
Работа состоит из введения, двух глав, заключения и списка использованной литературы.
Во введении обосновывается актуальность выбранной темы, формируются цель работы и ее задачи, раскрывается ее актуальность, указываются методы исследования, а также определяются основные теоретические положения.
В первой главе на основе трудов зарубежных и российских лингвистов дается определение фразеологической единицы, рассматриваются ее особенности и структура, а также национально-культурное своеобразие.
Во второй главе на конкретном художественном материале раскрываются особенности перевода фразеологических единиц с английского языка на русский.
В заключении подводятся итоги данного исследования и делаются выводы по всему изложенному материалу.
Список литературы
1. Алексеева И.С. Введение в переводоведение. - СПб: Филологический факультет СПбГУ - М.: Издательский центр "Академия", 2004. - 352 с.
2. Алехина А.И. Идиоматика современного английского языка. - Минск: Высшая школа, 1982. - 279 с.
3. Алимов В.В. Теория перевода. Перевод в сфере профессиональной коммуникации. - М.: КомКнига, 2006. - 160 с.
4. Арнольд И.В. Лексикология современного английского языка. - М.: Высшая школа, 1986. - 295 с.
5. Арсентьева Е.Ф. Сопоставительный анализ фразеологических единиц (на материале фразеологических единиц, ориентированных на человека в английском и русском языках). - Казань, 1989. - 123 с.
6. Буслаев Ф.И. Русские пословицы и поговорки, собранные и объясненные. - М.: Русский язык, 1954. - 176 с.
7. Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. - М.: Русский язык, 1976. - 195 с.
8. Виноградов В.В. Русский язык (грамматическое учение о слове). - М.: Высшая школа, 1972. - 613 с.
9. Виноградов В.В. Стиль Пушкина. - М.: Гослитиздат, 1941. - 620 с.
10. Влахов С, Флорин С. Непереводимое в переводе/Под ред. Вл. Россельса. - М.: Международные отношения, 1980. - 352 с.
11. Жуков В.П. Семантика фразеологических оборотов. - М.: Просвещение, 1978. - 160 с.
12. Комиссаров В.Н. Современное переводоведение. - М.: ЭТС. - 2004. - 424 с.
13. Комиссаров В.Н. Теория перевода (лингвистические аспекты). - М.: Высшая школа, 1990. - 253 с.
14. Комиссаров В.Н., Рецкер Я.И., Тархов В.И. Пособие по переводу с английского языка на русский. Ч. 1. Лексико-фразеологические основы перевода. - М.: Издательство литературы на иностранных языках, 1960. - 176 с.
15. Корнилов О.А. Доминанты национальной ментальности в зеркале фразеологии. // Вестник Московского университета. Сер. 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. - 2007. - № 2. - С. 53 - 66.
16. Кунин А.В. Англо-русский фразеологический словарь. - М.: Русский язык, 1984. - 944 с.
17. Кунин А.В. Курс фразеологии современного английского языка. - М.: Высшая школа, 1986. - 336 с.
18. Ларин Б.А. История русского языка и общее языкознание (Избранные работы). - М.: Просвещение, 1977. - 224 с.
19. Левицкая Т.Р., Фитерман А.М. Теория и практика перевода с английского на русский. - М.: Издательство литературы на иностранных языках, 1963. - 264 с.
20. Маслова В.А. Лингвокультурология. - М.: Издательский центр "Академия", 2001. - 208 c.
21. Оболенская Ю.Л. Художественный перевод и межкультурная коммуникация. - М.: Высшая школа, 2006. - 335 с.
22. Огнева Е.А. Художественный перевод: проблемы компонентов переводческого кода. - Белгород: БелГУ, 2004. - 228 с.
23. Раевская М.М. Язык в ментальном пространстве: к проблеме постижения национальной логики мышления. // Лингвистика и межкультурная коммуникация. - 2006. - № 1. - С. 27 - 41.
24. Рецкер Я.И. Теория перевода и переводческая практика. - М.: Международные отношения, 1974. - 216 с.
25. Розенталь Д.Э., Теленкова М.А. Словарь-справочник лингвистических терминов. - М., 1976. - 514 с.
26. Россельс Вл. Перевод и национальное своеобразие подлиника. // Вопросы художественного перевода. - М.: Сов. писатель, 1955. - С. 165 - 212.
27. Словарь общеупотребительных английских пословиц. - М.: Русский язык, 1985. - 232 с.
28. Современный русский язык: Теория. Анализ языковых единиц. / Под ред. Е.И. Дибровой. В 2-х т. Т 1. - М.: Академия, 2006. - 544 с.
29. Телия В.Н. Механизм экспрессивной окраски языковых единиц // Человеческий фактор в языке: языковые механизмы экспрессивности. - М.: Просвещение, 1991. - С. 36 - 66.
В мае 1913 г. я с моими близкими <...>, как обычно, поехала в Крым. Нам хотелось попробовать новые места, но в Коктебель мы не собирались. Нас загнал туда проливной дождь и невообразимо глупые заметки местных газеток о коктебельских обычаях, вызывавшие в читателе впечатление, совершенно обратное намерению их авторов.
Нас встретила Елена Оттобальдовна Волошина, в сафьяновых сапогах, в шароварах, с серой гривой, орлиным профилем и пронзительным взглядом. “Комнаты плохие, - отрывисто заявила она, - удобств никаких. Кровати никуда не годятся. Ничего хорошего. А впрочем, сами смотрите. Хотите оставайтесь, хотите - нет”. Мы остались.
Тогда по лестнице быстро затопали, и сбежал вниз М. А. *(М. А. Волошин)
, издали спрашивая тонким голосом, по-детски: “Мама, мама, можно мне яйцо?” Яйцо это он держал в руке. На нем был коричневый шушун, волосы перевязаны шнурочком.
Мы познакомились в первые же дни. Началось с того, что, найдя на балконе моего Claudel"я *(Клодель (франц.))
, он с негодованием унес его к себе, привыкнув, что бесцеремонные “обормоты” постоянно растаскивали его ценную библиотеку. Когда я пришла выручать пропавшую книгу, он был очень смущен: он считал, что в России Claudel есть только у него.
Начало было неплохое, но большого сближения не произошло.
В это время съезжались старые друзья-“обормоты”: Эфроны, Фельдштейны *(Художница Ева Адольфовна Фельдштейн и Михаил Соломонович Фельдштейн - юрист, сын писательницы Р. М. Хин (Гольдовской))
, Цветаевы, Майя Кювилье *(Кювилье Мария Павловна (1895-1985, в 1-м браке - Кудашева, затем - жена Ромена Роллана) - поэтесса, переводчица)
Они приняли нас холодно. Сблизил нас Константин Васильевич Кандауров *(К. В. Кандауров (1865-1930) - художник)
, приехавший в Коктебель 6 июня. О нем заранее известил нас М. А. со свойственной ему пышностью: “Приехал Кандауров - московский Дягилев!” Мы с приехавшей ко мне подругой Магдой Нахман *(Нахман Магда Максимилиановна - художница)
сидели на балконе, когда этот “второй Дягилев” проходил мимо нас с Богаевским в мастерскую М. А., остановился, засмеялся и познакомился сам. Мы стали друзьями в тот же день, и он быстро выпытал у меня все мои стихотворные опыты и пасквили на коктебельские темы и так же быстро сообщил о них М. А., привлек его ко мне и, к моему ужасу, заставил меня все это читать ему. Потом устроила мне экзамен Елена Оттобальдовна. Потом вся молодежь. И в результате я оказалась зачисленной в почетный “Орден обормотов”.
Теперь мы допускались на все чтения стихов на капитанском мостике и в мастерской, ходили вместе на этюды и прочее. Но народу было так много, что особенно длительных бесед не было. К тому же Елена Оттобальдовна ревниво следила, чтобы М. А. не отвлекали в часы работы.
Связные записи мои о М. А. начинаются со 2 сентября, с отъезда последних обормотов. До этого они отрывочны и переплетаются с записями о других встречах.
<...> В дневнике есть упоминание о М. А. 10 июня, когда мы всей компанией ходили впервые на Карадаг. Оно незначительно. Более интересная запись есть через несколько дней: “Вчера ходили вечером рисовать с Богаевским, Волошиным и Константином Васильевичем на Сюрю-Кая. По дороге М. А. утверждал, что музеи не нужны и картины должны умирать . Что они у нас не украшают комнату, как у японцев. На него напали, и он сбился с позиции. Майя держалась за его руку. Константин Васильевич ее поддразнивал, она сердилась и становилась похожей на осу. После работы все ждали М. А., но они с Майей вновь отстали, и мы вернулись втроем”.
Запись от 22 июня
. <...> По дороге М. А. сказал: “Юлия Леонидовна, мне Константин Васильевич говорил, что Вы интересуетесь моими ненапечатанными стихами, - я Вам прочту, если хотите”.
У него забавная теория, что система в работе необходима лентяям, и необходимо, чтобы им мешали. Я предложила, что в таком случае, когда уедут обормоты, мешать для его пользы буду я. Он ответил, что тогда-то и можно будет поговорить: теперь суета и масса народу.
Федор Константинович *(Ф. К. Радецкий - чиновник по особым поручениям Министерства финансов)
снимал М. А. и Константина Федоровича *(К. Ф. Богаевский)
в мастерской до обеда. Меня ставили, чтобы испробовать освещение. Во время съемки вошла Майя с подсолнечником в руке и наводила критику на выражение лица М. А. После обеда пошли на этюды. <...> Идти было жарко и душно, висели тучи. Майя бунтовала с шапкой M. A., a он шагал, простоволосый, в сандалиях, с неизменным за плечами картоном, и кудри летели по ветру. По дороге он выбранил Петрова-Водкина - не потому ли он и мне не доверяет как художнику? <...>
15 июля
. Вечером М. А. и Майя читали свои стихи на балконе. М. А. просил огурец для натюрморта, а я потребовала “Lunaria”, a потом прочесть другие, еще не напечатанные. Майя пришла позже, грызла кукурузу и читала свои вещи. Она талантлива.
Сегодня, 16-го, я возвратила “Lunaria” и смотрела этюды М. А. Заговорили о живописи, но на разных языках (о краске, цвете - тоже, о контрасте в пейзаже). Потом о его венке, о других стихах, вчера прочитанных, и о поэтах. <...>
11 августа
. В окне увидела М. А., и заговорились. Он замазал белилами надписи на целомудренных губернаторских столбах , находя, что они напоминают станционные, - и проектировал на пустых местах, “чтоб место не пропадало”, изобразить палец: вид на Карадаг, - и другой: вид на Янышары *(Янышары - бухта к востоку от Коктебеля)
. Мы долго веселились. М. А. спрашивал о впечатлении от первого посещения мастерской Богаевского, пошутил насчет его аккуратности, щурился от солнца и, наконец, ушел купаться.
Я начала работать, но скоро он вернулся и вновь позвал меня посоветоваться, какой краской окрасить бюст Пушкина. А затем, начав его окраску, позвал посмотреть, хорошо ли выходит. Кончив окраску, вновь позвал меня; от разговора об окраске перешли к рассматриванию посудин на его полках, от них - к благовониям, в них лежавшим, - амбре и банхого. Он покурил мне тибетскую палочку - я ее почти всю сожгла. Рассмотрела все его духи, его новые книги. Говоря о Лхасе, он показал набросок с воспитателя Далай-ламы, ему знакомого *(Имеется в виду Агван Доржиев (см. о нем во второй автобиографии М. Волошина 1925 г.))
, и тут же - массу талантливых парижских набросков, офортов, портретов (брюсовский похож на Врубеля), тысячу Бальмонтов. Увидав странный корень на его полке, я спросила: “Что это?” - “Отец Черубины де Габриак, черт Габриах”, - отвечал М. А. и рассказал подробности этой фантастической истории. Я просидела у него до темноты.
15 августа
. Уехали обормоты... Вечер 14-го я провела на вышке у М. А., попала туда так: после разговора с Сережей *(С. Я. Эфрон)
шла домой, случайно взглянула вверх и увидела М. А. и Владимира Александровича Рогозинского . “Вы почувствовали, что мы на вас смотрим!” - закричали они. Владимир Александрович бросил в меня камешком, а я пошла его бить. Сидели наверху втроем. Они говорили о Козах *(Козы - татарская деревня, расположенная на пути от Коктебеля в сторону Судака (ныне Солнечная долина)
, куда едут завтра, о Бахчисарае, о надписях на “Бубнах” . 15-го докончили вечер на вышке: Марина *(М. И. Цветаева)
и М. А. читали стихи. <...>
2 сентября. <
...> Вечером М. А. пил у нас чай и рассказывал о могиле Эдгара По , об “Аксёле” и Достоевском, о <...> французских книгах, о своих переводах. Я сказала, что была разочарована стихами Regnier *(Ренье (франц.))
Он запротестовал, принес ряд его книг и весь вечер читал вслух чудесные отрывки. Проза оказалась лучше стихов. Дал мне три книги: “La double maitresse”, “La canne de jaspe” и “L"enfant prodigue” Gide *(Романы Анри Ренье “Дважды любимая”, “Яшмовая трость”, Андре Жида “Блудный сын” (франц.))
Днем рассказывал о лечении пассами.
3 сентября.
Пришел М. А. и позвал к себе. Читал корректуру своих статей о театре , очень интересно. <...> Утром рано писала на вышке нарисованный вчера пейзаж. M. A. приходит проведывать и смеется над моими неслышными передвижениями. Сегодня утром, лежа в постели, из-за занавески читал мне “Moise” A. de Vigny *(Поэмы “Моисей” А. де Виньи (франц.))
. (Просыпаясь, читает всегда стихи.)
На днях, 31-го, не то 1-го, показывала М. А. свои работы. Пейзаж ему не нравится: он говорит о необходимости геологии.
Юлия Леонидовна Оболенская
(1889-1945) - художница. Ей Волошин посвятил стихотворение “Dmetrius-Imperator” (1917).
Текст - по рукописи, хранящейся в архиве ДМВ. Рукопись представляет собой тетрадь с выписками из дневника Ю. Л. Оболенской 1913 года, сделанными ею в 1933 году по просьбе М. С. Волошиной, и с написанным тогда же авторским вступительным комментарием. Сам дневник Ю. Л. Оболенской хранится в Отделе рукописей Государственной Третьяковской галереи.
Мысли о “неуместности” масляной живописи и ненужности музеев Волошин высказал в статье “Скелет живописи” (журнал “Весы”. 1904. № 1): “Картина масляными красками гармонировала с церквями стиля Возрождения. Она была уместна во дворцах XVII и XVIII века. Традиционная золотая рама - это кусочек церковных орнаментов Ренессанса, кусочек сцены, на которой когда-то висела картина.
Но нам девать масляную краску решительно некуда. Она режет глаза в современном доме своим анахронизмом. Она слишком тяжела и громоздка для временного места на стене”.
См. в этой связи посвященное Майе - М. П. Кювилье - стихотворение Волошина “Над головою подымая...”, написанное 7 июля 1913 года. В этом стихотворении есть такие строки:
Об инциденте с “губернаторскими столбами” писали в газетах. Так, в петербургских “Биржевых ведомостях” (1914. 2 июля) была помещена заметка “М. Волошин и исправник” с подзаголовком “Нам пишут из Феодосии”. В ней говорилось:
“С поэтом-модернистом Максимилианом Волошиным, прославившимся своим выступлением против И. Е. Репина, приключилась маленькая обывательская история.
Как известно, психология г. Волошина не мирится с какими-либо признаками человеческой культуры, поскольку она, например, является в форме сложных костюмов и т. д.
Нередко можно видеть целые группы голых мужчин бронзового цвета, в одних древнегреческих хитонах и венках на головах - то идет Волошин с друзьями.
Исправник потребовал отделить места купаний мужчин и женщин и предложил тамошнему курортному обществу установить столбы с соответствующими надписями. Столб был установлен как раз против дачи М. Волошина. Тот, не вытерпев нововведения, замазал соответствующие места. Вмешались власти, и в результате Волошин привлечен теперь к ответственности за уничтожение знаков, установленных властью. Дело передано мировому судье, а пока Волошин прислал объяснение исправнику:
“Против моей Коктебельской дачи, на берегу моря, во время моего отсутствия, обществом курортного благоустройства самовольно поставлен столб с надписью: “для мужчин” и “для женщин”. Самовольно потому, что приморская полоса принадлежит не обществу, а гг. Юнге, на это разрешения не дававшим. С другой стороны, распоряжения общества, членом которого я не состою, не могут распространяться на ту часть берега, которая находится в сфере пользования моей дачи. Не трогая самого столба, я счел необходимым замазать ту неприличную надпись, которой он был украшен, так как, я думаю, вам известно, что данная формула имеет определенное недвусмысленное значение и пишется только на известных местах. Поступая так, я действовал точно так же, как если бы на заборе, хотя бы и чужом, но находящемся против моих окон, были написаны неприличные слова.
Кроме того, считаю нужным обратить внимание г. исправника, что зовут меня Максимилианом Волошиным-Кириенко, а имя Макс является именем ласкательным и уменьшительным, и употреблять его в официальных документах и отношениях не подобает”.