Главная » Отчёты по практике » Эмиграции которая появилась в париже. "Шампанское по утрам не пью". Современные аристократы – о балах и усадьбах. Эфемерная культура и юнеско

Эмиграции которая появилась в париже. "Шампанское по утрам не пью". Современные аристократы – о балах и усадьбах. Эфемерная культура и юнеско

Корреспондент Сиб.фм на Парижском книжном салоне нашёл книгу с фотографиями Санкт-Петербурга внука русской эмиграции первой волны, сына звёзд американского балета и фотографа ЮНЕСКО Александра Орлова. И поговорил с её автором о жизни русских в Париже после революции 1917 года, традиции семейного стола без политики, балетных кампаниях за рубежом, поиске Америки врага и фотографиях, дающих свободу.

Нечего было делать - балерины забеременели

Расскажите подробнее вашу семейную историю: получается, вы внук той самой русской эмиграции первой волны?

Да, у меня в семье почти все эмигрировали из России. Отец Николай родился в 1914 году. Его отец, мой дед, ушёл на фронт Первой мировой войны до его рождения и не вернулся. Во время революции в 1917 году бабушкин дед - Орлов - был членом думы и губернатором Тверской губернии. Естественно, когда всё началось, они сразу побежали: были эвакуированы белой армией и в конечном итоге добрались до Одессы, а из неё в Турцию. Бабушка с ребёнком (моим отцом) провели там восемь лет. Так долго, потому что бабушка категорически отказывалась от Америки - и Южной, и Северной - как от страны дикарей. И в общем-то была права.

Русский балет Монте-Карло - балетная компания, созданная в 1932 году и разделившаяся потом на две самостоятельные антрепризы: полковника де Базиля и Рене Блюма

У этого поколения уже была французская культура, они говорили на этом языке между собой. Потому что после французской революции была огромная волна эмиграции из Франции в Россию, а потом наоборот. Так что бабушка всё время ждала, чтобы их пустили во Францию. В конце концов дождалась. Мой отец в принципе вырос там. В молодости он был заинтересован балетом, учился у известной балерины Ольги Преображенской, которая преподавала в Париже, и стал довольно известной международной звездой. Был в различных балетных компаниях, например, Русские балеты Монте-Карло, Гран балле дю марки де Куэвас, Русские балеты полковника де Базиля.

Со стороны мамы - Нины Поповой - тоже была связь с Францией. Дедушка Попов из Ростова - гидроэлектрический инженер с французским дипломом. Они попозже бежали, потому что к ним революция дошла не так быстро, как до Петрограда. Мама родилась в 1923 году.

Во Франции, как говорил мой дед, их встретили «мордой об стол».

Несмотря на то, что они все разговаривали по-французски и имели французские дипломы, он был шофёром такси. Но всё равно остались в Париже.

Ваши родители познакомились в Париже?

Да, познакомились в мире балета. Они вместе были на гастролях в Южной Америке с базильевской компанией. В Кубе компания забастовала, потому что Базиль им не платил.

Там нечего было делать, кроме как загорать и есть кокосовые орехи, поэтому многие балерины забеременели.

American Ballet Theatre в 1960 году стал первой американской балетной труппой, гастролировавшей в Советском Союзе

В этот момент их пригласили в Штаты, в Америку, где я и многие другие дети родились. Совсем случайно: мы могли бы быть и кубинцами, но оказались американцами. Это сыграло свою роль: известные балерины с рождёнными детьми в Америке довольно быстро получили все необходимые документы.

Потом они начали строить свою американскую карьеру - American Ballet Theatre, который создан именно этим поколением, потому что балета там в принципе и не было: он появился благодаря наплыву русских. По сути они стали основателями американского балета, но тогда всё было иначе: им не платили бешеные деньги, как потом другим беженцам, например Михаилу Барышникову, Наталии Макаровой. Зато они путешествовали по всему миру, их называли baby ballerinas. Моей маме было тогда лет 16, а в Штатах - 18.

Родители в юном возрасте уже объездили с балетом полмира: у них были гастроли по Австралии, Англии, Германии, Италии.

Меня оставляли в разных местах. Сейчас немыслимо оставлять ребёнка где попало, например в гостиницах. Помню, как было в Испании: мне сказали, что если что-то будет нужно, могу воспользоваться телефоном, кто-нибудь придёт. Вот такой babysitting. Чаще, конечно, оставляли у тётушек и дедушки, который жил в Париже.

Русская эмиграция на чемоданах

Какие детские впечатления остались самыми яркими о жизни с бабушкой, дедушкой и тётями и о русской культуре?

В детстве меня впечатляло понятие семейного стола. Когда малыш первый раз сел, то уже мог сесть и за семейный стол. Так у нас было заведено. Если ты будешь что-то говорить за столом, то должен свою мысль защитить, аргументировать.

То есть чушь нести нельзя!

Эти семейные столы длились часами: начиналось, как полагается, с борща, водки, сёмги, а заканчивалось пирожками. И разговоры, разговоры. Баба, как мы её называли, - Светлана Александровна - всё это готовила и каждый раз говорила:

«Ни в коем случае за этим столом про политику не говорить!»

Только она выйдет из кухни, как начинались разговоры о политике.

Так как они оба были профессорами, то приглашали своих коллег в гости. Летом мы жили недалеко от моря. После этого семейного стола и бесконечных разговоров ходили купаться. Возвращаемся - во всех домах синий и зелёный свет от телевизоров, а у нас на балконе слышны разговоры. Три часа утра, а у нас ещё никто не расходится. Другая культура и другие понятия - это мне позволило открыть свои горизонты и мир. Благодаря этому любопытству все эти университеты и школы меня не задавили. Они учат сидеть, молчать и являться вовремя. То же самое на работе.

Представители этого поколения сидели на чемоданах и не верили, что это безобразие может долго продолжаться. У них была одна мечта - вернуться, продолжать свою жизнь, культуру. Из-за этого нас постоянно мучали бесконечными уроками, в том числе балетными.

Я вырос в русском доме, в котором категорически было запрещено говорить по-английски - только по-французски или по-русски.

Телевизор был запрещён. Мы всегда через окна смотрели к соседям, на этот синий свет, и завидовали им.

Когда вы жили, учились в Париже, у вас было совмещение двух культур - русской и французской?

Да, помню, когда я был в третьем классе, мог сказать «лестница» по-русски и по-французски, а по-английски ещё не знал и вышел нарисовал на доске. В средней школе и в университете я лучше, чем профессор, говорил по-французски и постоянно поправлял её. Она мне говорила в ответ:

«Делай, что хочешь, только молчи».

Действительно двойная культура была: пересекал порог дома, а там висели иконы, портрет царя. В старости мои родные всё же съездили в Россию и вернулись с такими впечатлениями: «Ужас! Что же они сделали с русским языком?! Они его совсем загадили! Многие матерятся! На каждом углу грубые слова! Как же они могли так исказить наш родной язык?» Их поразило ещё то, как был заброшен Питер. Я столько слышал в детстве о Санкт-Петербурге, о том, какой это феерический город. Когда я туда приехал, то сравнил. Не знаю, как теперь, я уже семь лет там не был. Эти ларьки, эти старушки несчастные на улице. До сих пор это там есть?

Университет как бегство от идиотской войны

Потом вы пришли к преподаванию русского языка в университете?

Да, я окончил школу, выбрал Arts в Институте Дальнего Востока и России в Штатах. Это происходило во время Вьетнамской войны, поэтому тех, кто учился, не забирали. Дополнительная мотивация, благодаря чему меня не забрали на эту идиотскую войну. Я стал ассистентом профессора, преподавал русский язык. Нас настраивали против России. Когда я первый раз поехал в Россию, то сопоставил пропаганду с двух сторон.

Раньше выбор Arts в институте позволял тебе идти в любую сторону, а теперь либо ты программист, либо специалист по маркетингу, либо экономист. Если сейчас выбрать Arts, то трудно найти какую-либо работу. Многие дети моих знакомых окончили институт, но не могут найти работу. И такая ситуация по всему миру.

Моё поколение - конец эпохи. Денег нету, но я не могу жаловаться.

Я преподавал русский язык и литературу. Во всех университетах была программа «Учебный корпус офицеров запаса» (The Reserve Officers" Training Corps) для тех, кто записывался в армию: наиболее интеллигентных - посылали в университет, где они могли изучать культуру врагов, в том числе советской России.

Они даже по-английски еле-еле могли своё имя писать. У меня в классе, к сожалению, было большинство таких студентов, потому что их не забирали сразу на войну: они могли два года изучать русский язык, чтобы лучше понимать психологию противника. Я подумал с горечью: «Неужели это будут наши офицеры?» Но какие бы отметки они не получали, автоматически проходили, потому что государство платило университету. Это тоже меня разочаровало в преподавании. Если это политика и экономика, то где же тут образование?!

Библиотека The London School of Economics and Political Science является самой крупной в мире библиотекой по общественным наукам

Ещё один пример. Профессор из известного подразделение Лондонского университета -Лондонской школы экономики и политических наук (The London School of Economics and Political Science) был приглашён в наш университет преподавать во время Вьетнамской войны культуру Вьетнама. Он в свою очередь приглашал на конференции и преподавать буддистских монахов - из тех, которые в те времена сжигали себя на улице, облив бензином, в знак протеста против войны. Это не понравилось руководству: просто так выгнать престижного профессора они не могли, поэтому начали сокращать ему зарплату, подговаривали студентов бунтовать.

Так было в те времена. Я боюсь, что такие времена скоро вернутся. Сейчас идёт мощная пропаганда против России: Америка без врагов жить не может так же, как и Советский Союз не мог без революций.

Мы без войны не можем. К сожалению.

Съехал с рельс. В фотографию

Разочаровавшись в преподавании, вы выбрали фотографию?

Так как я столько лет провёл в академической среде, мне надоело там сидеть. Нужно двигаться, путешествовать, открывать себе горизонты. После того, как я и поучился, и попреподавал, понял, что это тупик. Конечно, можно преподавать восемь месяцев в году, а в остальное время, например, писать книги. Но всё равно ты прикован к университету, а с фотографией можешь быть свободным. Одна из причин, почему я заинтересовался фотографией, - ты не ограничен тематикой: можешь снимать что угодно.

Случайно заинтересовался фотографией ещё студентом. Что называется - съехал с рельс. Как говорили все мои старики:

«Как ты смеешь, у тебя такое образование, столько дипломов и ты будешь фотографом?»

Теперь моя карьера творческая, всё это благодаря эмиграции, которая дала мне дух авантюр. Даже мой отец сказал, когда я заинтересовался фотографией: «Я очень боялся, что ты будешь ходить в костюме и галстуке», а бабушки и тётушки возмущались: «Ты будешь голодать всю свою жизнь, работая фотографом!» Зато я проехал полсвета со своей профессией. Благодаря этому у меня уникальное мировоззрение: когда я слышу любую пропаганду, то сразу же её отсекаю.

Сейчас вы живёте не во Франции, а в Нью-Йорке?

Я жил во Франции много лет. Когда родители начали стареть, мне пришлось вернуться в Штаты, хотя я предпочитаю Европу, несмотря на все беспорядки с беженцами. Но и на Нью-Йорк не могу жаловаться - это космополитический город, где есть разные культуры. Мой отец философствовал и говорил о городе: «Нью-Йорк, Нью-Йорк - какая чудная страна!» Нью-Йорк мало общего имеет со всей Америкой. Там ни на кого косо не смотрят, а как только выезжаешь из Нью-Йорка, то начинается другое отношение, например, к тёмнокожим.

Рафинированная кухня и книги с фотографиями

Вы не просто фотографируете, а делаете книги с фотографиями: как правило, в соавторстве или самостоятельно тоже?

Я предпочитаю книги. Я вырос в такой среде: все мои старики, тётушки, преподавали в университетах. Я с детства окружён книгами.

Я впитал осознание того, что книга - это что-то вечное.

Есть старые книги, которые до сих пор привлекают. Первую книгу с фотографиями я писал самостоятельно. Сделал её о карнавале - языческом празднике, который существовал во всех культурах мира: ездил по Европе, Латинской Америке. Это праздник, который в той или иной форме существует по всему миру. В христианстве много веков подряд пытались задавить этот праздник, потом уложили его в традицию Масленицы.

Елена Молоховец - автор знаменитой книги «Подарок молодым хозяйкам или средство к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве» (1861)

Книгу о русской кухне царских времён я сделал совместно с моей тётей. В семье были многочисленные тома древних кулинарных книг, например, Елены Молоховец. Все рецепты тогда были написаны на французском. И шеф-повара были в основном французы. В какой-то степени эти книги - исторические документы, потому что они объясняли, как кормить куриц, чтобы у них был определённый вкус мяса. Сейчас это нам в голову вряд ли придёт. Например, их кормили можжевеловыми ягодами, из которых делают джин. Представляете, какая была рафинированная кухня в те времена?

Вообще с издателями сотрудничать сложно: они предпочитают в качестве авторов текста каких-то экспертов. Для книги о Санкт-Петербурге нашли архитектора, о балете - критика балета, о шёлковом пути - историка. Но эти все проекты придумываю я и представляю их издательству. Надо сказать, что издательский мир с каждым годом меняется, уменьшается.

Вы видите, что ползала Парижского книжного салона пустые.

Во Франкфурте в октябре есть мировая книжная выставка Frankfurter Buchmesse, где происходит то же самое.

Была эпоха, до цифровой культуры или на границе с ней, когда гораздо легче было найти издателей: они смотрели в первую очередь не на выгоду, а на интересную и необычную тему. Сейчас крупные издательства вытесняют небольших. Мне сложнее становится найти своего издателя. Мир в сфере издательской деятельности сильно поменялся, и я не уверен, что к лучшему.

С кем вы сделали совместную книгу о Санкт-Петербурге, которую я увидела на российском стенде Парижской книжной ярмарки?

Я даже не знал, что эта книга здесь будет, потому что издатель не участвует в этой ярмарке, она больше именно для продавцов книг.

Как всегда связи в жизни могут быть совершенно неожиданными, поэтому я встретил компанию людей, которые занимались охраной санкт-петербургских памятников. Они показали мне разные места, например, Русский музей, где есть бывший орловский дворец, Гатчину, и я затеял сделать книгу о Санкт-Петербурге. Начал приезжать и снимать этот город.

Исторический центр Санкт-Петербурга и связанные с ним группы памятников - первый в России (и СССР) объект Всемирного наследия ЮНЕСКО

С главным директором охраны памятников Санкт-Петербурга Борей Ометовым мы решили сделать эту книгу совместно с ЮНЕСКО. Потом мне предложили присоединиться к другому проекту ЮНЕСКО, посвящённому Великому шёлковому пути. Маршрут от Одессы, через Туркменистан до границы с Китаем мы проехали в два этапа. Я тоже сделал книгу, а ещё книги о японском городе Киото, Алжире.

Эфемерная культура и ЮНЕСКО

Книгу о близком вам балете вы сделали тоже с помощью ЮНЕСКО?

Балет я снимал всегда, особенно русский, который приезжал во время тогда ещё железного занавеса. Редко приезжали, их охраняли, потому что они искали возможность перескочить за рубеж. Потом я нашёл английского издателя, который заинтересовался этой темой и хотел, чтобы я снял русский балет за кулисами, как его творят. Меня отправили в Москву и Санкт-Петербург, где я снимал классы, репетиции, атмосферу театров за сценой.

У ЮНЕСКО есть такое понятие как эфемерная культура (ephēmeros): живая культура, которую ты видишь каждый раз разной. Балет именно такой, поэтому им эта тема тоже подошла.

Ездить в Россию в те время было очень сложно.

Когда я первый раз поехал туда, меня поселили очень далеко от города, в гостинице для скандинавцев, которые приезжали туда только напиваться, потому что это было дёшево. Благодаря ЮНЕСКО меня потом переселили в хорошую гостиницу.

С ЮНЕСКО мне повезло тогда. В те времена там все не было политизировано: были наука, культура, образование, а теперь пошла жуткая политика.

Доступ к директору был простым: говоришь, что есть идея, и приходишь на встречу.

Не дают деньги, но помогают: предоставляют допуски, письма, чтобы можно было легко осуществлять съёмку, например, в каком-нибудь алжирском дворце или храме. Во время проектных экспедиций все расходы покрывались. Сейчас же в здание ЮНЕСКО тяжело войти просто так: проще сесть в самолёт, чем зайти туда на выставку.

Что в фотографии для вас важно: может быть, предпочитаете какой-то жанр?

Для меня в фотографии нет жанра. Видишь что-то красивое и фотографируешь. Есть свадебные или интерьерные фотографы - это в большей степени зарабатывание денег. Я был фотожурналистом, но быстро понял, что меня мало привлекает человеческое безобразие, как я это называл. Помню, что в университете снимал демонстрации против войны, как полиция бьёт студентов, пускает газ или стреляет из водяных пушек. Но больше меня привлекает культура. Мне повезло, что в те времена в ЮНЕСКО двери были открыты. Можно было поехать куда хочешь, если есть хорошая идея.

Фотография - это очень личное. Если у фотографа есть определённый талант, то он выражает себя. Не каждому удаётся. Как и везде, бывают гении.

Сейчас все становятся фотографами, это всё меняет.

В таком случае я больше люблю работу с агентствами, когда команда трудится над идеей, создавая книгу, а не когда ты просто загружаешь огромное количество фотографий в какой-то фотобанк. Потом кто-то, не всегда занимающийся иллюстрациями профессионально, выбирает твою работу и где-то публикует. Порой можешь даже не узнать свой снимок! Человек, который , почувствовал, создал, отодвигается на второй план.

«Всего во Франции русских было, вероятно, тысяч двести - триста. В Париже нас было тысяч восемьдесят», - писал о русской эмиграции 1920-ых гг. Александр Вертинский. Это была разношерстная людская масса из аристократии, интеллигенции, казаков, духовенства и других беженцев. Кому-то из них удалось приспособиться к новым реалиям, уделом других до конца дней стала нищета и тяжелая работа в незнакомой стране. Свидетельства о подобных противоречиях жизни на чужбине оставили мемуаристы с самой разной судьбой.

Александр Вертинский, «Дорогой длинною…»

«Обессиленная продолжительной войной Франция нуждалась в мужском труде, ибо война унесла многих её сынов в могилу. Мужские руки ценились. Десятки тысяч русских эмигрантов работали на заводах Рено, Ситроена, Пежо и других. Много людей «сели на землю» и занимались сельским хозяйством — и собственным, если были средства, и чужим, если приходилось наниматься.

Всего во Франции русских было, вероятно, тысяч двести — триста. В Париже нас было тысяч восемьдесят. Но мы как‑то не мозолили глаза. В этом колоссальном городе мы растворялись как капля в море. Через какой‑нибудь год мы уже считали себя настоящими парижанами. Мы говорили по-французски, знали все, что творится вокруг нас, всюду работали с французами бок о бок и старались подражать им во многом. Правда, у нас был и свой быт: свои церкви, клубы, библиотеки, театры. Были свои рестораны, магазины, дела, делишки. Но это для общения, для взаимной поддержки, чтобы не потеряться в этой стране. В душе же каждый считал себя европейцем и парижанином. Снимали «гарсоньеры» и мансарды, устраивались по-мелко-и крупнобуржуазному, ссорились с консьержками, приглашали друг друга — не к себе в дом (как на родине), а обязательно в ресторан к Прюнье или в кабачки на Сене, ежедневно совершали прогулки в Булонском лесу (с собачками и без собак), пили до двенадцати дня различные аперитивы.

Весь Монмартр кишел русскими. Вся эта публика группировалась около ресторанов и ночных дансингов. Одни служили гарсонами, другие метрдотелями, третьи на кухне мыли посуду и т. д. , потом шли танцоры — «дансэр де ля мэзон», или «жиголо» по-французски, молодые люди, красивые, элегантно одетые, для танцев и развлечения старых американок, потом артисты, певцы, музыканты, балетные танцоры, исполнители лезгинки, молодые красавцы грузины в черкесках, затянутые в рюмочку, потом цыгане, цыганки, цветочницы, зазывалы, швейцары, шофёры».

Прибытие русских эмигрантов в Париж (1917)

Живущие в пригороде Парижа русские аристократы слушают радио (1931)

Нина Берберова, «Курсив мой»

«…православный собор на улице Дарю и все сорок сороков русских церквей Парижа и пригородов наполнялись «белыми русскими», как их называли тогда, остатками полков Деникина и Врангеля, молодцеватыми «чинами армии», с их преданными женами, портнихами, вышивальщицами, шляпницами, когда-то бывшими медсестрами Добровольческой армии или просто офицерскими дочками, белоручками и скромницами. Чины армии являлись в собор с детьми: сыном, записанным в мэрии Глебом-Жаном, и дочерью, Кирой-Жанеттой. Беленькие, синеглазые дети ползли на четвереньках к причастию, грудных подносили к чаше, хор Афонского гремел на всю церковь, на паперти стояли старушки-губернаторши, в прошлом — величественные дамы петербургского общества, «распутники», мужья которых давным-давно были заколоты или пристрелены. Среди них — нищие, с красными глазами и опухшими лицами, с грязной шляпой в руке:

Сильвупле, подайте бывшему интеллигенту. В пятнадцатом кровь проливал на полях Галиции… Теперь абориген Армии Спасения.

Подайте безработному, жертве законов прекрасной Франции…

Подайте инвалиду Ледяного похода…

Подайте русскому дворянину кусок горького хлеба изгнания…»

Русская церковь в Париже в день прощания с императрицей Марией Федоровной (1928)

Обед эмигрантов в Париже (1932)

Нина Кривошеина, «Четыре трети нашей жизни»

«Осенью 1925 г. я, в силу сложных денежных обстоятельств, внезапно оказалась одной из хозяек русского ресторанчика «Самарканд». Мы вселились в смрадную комнату над этим бывшим кафе, небольшой зал разукрасили цветными платками, на столики поставили лампы в оранжевых абажурах; появилось пианино, кто-то порекомендовал двух милых юных подавальщиц, уже знавших толк в ресторанном деле, — и «Самарканд» вступил на свое новое поприще, а у кормила, за стойкой, встала я… Вскоре, как-то сама по себе образовалась и артистическая программа: появилась сперва прелестная, цыганского вида Лиза Муравьева «в своем репертуаре», вскоре начал каждый вечер выступать Жорж Северский, известный в мире русских кабаре певец, а затем чудесный музыкант с несноснейшим характером, но безупречным музыкальным вкусом — Владимир Евгеньевич Бюцов.

За ресторанной стойкой оказалась тогда не я одна, но и многие женщины из эмиграции. Русские рестораны и кабаре стали одной из характерных черт Парижа тех лет, от 1922−23 гг. до середины 30-х годов. Были и совсем скромные, куда ходили люди, которым негде было готовить, одинокие, часто жившие в самых дешевеньких и подчас подозрительных отельчиках; впрочем, если «заводилась деньга», то и в этих ресторанах можно было кутнуть, закусить с графином водки, и уж обязательно появлялась музыка — бывало, что тренькал на гитаре сам хозяин, а кто-нибудь подпевал, и часто такой кутеж кончался слезами: «Эх! Россия, Россиюшка!»

Но были и роскошные, чрезвычайно дорогие кабаре, с джазом, певицами, красивыми дамами для танцев, обязательным шампанским, со жженкой, которую зажигали, потушив в зале огни, или с шествием молодых людей в псевдо-русских костюмах, которые через весь зал торжественно несли на рапирах… шашлыки! Каких тут фокусов не придумывали! Об этом и сейчас еще горько вспомнить».

Русский продуктовый магазин в Париже (1930)

Русский ресторан «Якорь» княгини Варвары Репниной (1930-е)

Лев Любимов, «На чужбине»

«Многие казаки батрачили в самых тяжелых условиях и там и в других местах. Один из них, еще молодой и красивый парень, как-то приехал в Париж, зашел в «Возрождение» и разговорился со мной. Оказалось, что он стал батраком после того, как потерял работу на заводе. Работа была нелегкая, оплата низкая, но местом своим он дорожил, так как ему приглянулась дочь хозяина. Смущаясь и запинаясь, он обратился ко мне с просьбой составить для него по-французски любовное письмо. «Нехорошо там жить, — говорил он мне. — Не то что девушки, коровы и те ни слова не понимают по-русски. Никак с ними не сладишь!» Письмо я написал, причем он настаивал, чтобы такие выражения, как «голуба», «мое золото», были переведены на французский дословно. Вышло, в общем, малопонятно, но достаточно пылко. Через несколько лет я снова встретил его. Он постарел, отяжелел. Однако выглядел еще молодцом, со своими лихо закрученными усами и французской кепкой, по-казацки заломленной набекрень. Сообщил, что женился на дочери фермера; тот вскоре умер, и теперь фермером стал он сам. Но жизнь по-прежнему не удовлетворяла его: не ладил с женой. «Эксплуататорша, — говорил он — точь-в-точь как ее отец. И кого эксплуатирует? Таких же казаков, как я, которых я устроил на работу. Черства, скаредна, каждый сантим помнит и готова сантим за сантимом вытянуть из самой кожи у рабочего человека. Ссоримся часто. Почему? Потому, что я со своими казаками держусь на равной ноге. «Ты ведь хозяин, — говорит, — а они батраки! Скверная жизнь!»

Курсы шоферов, организованные русскими офицерами

Таксист — офицер русской армии

Зинаида Гиппиус, «В Париже успокоения еще нет»

«Но что о молодых, когда из старых многие ли чувствуют ответственность, сознают свои ошибки в прошлом? Для этого, впрочем, необходимо быть не совсем старым, сохранять какой-то запас юности, доверчивой доброты к жизни и людям, молодой легкости в движении. Мне уже довелось отметить, что такой «виноватый» человек, как А. Керенский, вышеназванными запасами обладает; это и делает его «своим» в кругу здешней интеллигентной «молодежи». (Один поэт его недурно знает в прошлом; Керенский произвел его на фронте в офицеры…).

Теперь здесь с бывшим «главковерхом» случаются примечательные истории. Одна из них случилась как раз тогда, когда он шел в наш людный кружок, и тотчас была нам рассказана, с подкупающей открытостью. Шел он по улице с довольно узким тротуаром, просматривая газету на ходу. Навстречу дама, с девочкой лет семи: и остановилась. Остановился и Керенский. «Смотри, «- говорит дама девочке, — и запомни! Это он погубил Россию!».

Нет, со мной лучше было, — прерывает Керенский общий смех и откровенные замечания, что дама-то отчасти и права (у нас принята откровенная правда). — Вхожу я раз в магазин… надо же мне иногда купить что-нибудь. Несколько русских, очень хорошо одетых, глядят и вдруг; «Еще по магазинам ходит! Он! Еще по магазинам! Еще покупает!».

Но, в самом деле, должен же я иногда покупать, — прибавляет Керенский, как бы оправдываясь. — Не воровать же мне!

Мы смеялись, утешали носителя такой «славы», но мало соболезновали: есть ведь тут и заслуженное. Он сам это понимает. Если бы не понимал — он не был бы «своим» среди вот этой интеллигентной эмигрантской «молодежи», — вообще не был бы среди них. И ничего бы не понимал из того, что они худо ли, хорошо ли, а понимают. Ему было бы чуждо — или враждебно — архиновое, молодое течение материализма, столь заметное и среди молодежи французской, как упоминалось выше».

Журнал Иллюстрированная Россия издавался в Париже в 1924 — 1939 гг.

Иллюстрированная Россия также проводила ежегодный конкурс красоты

Манекенщица Мария Павлова (1932)

Княжна Натали Полей, внучка Александра II (1937)

Иван Бунин. Дневники

«Ничего не записывал с отъезда в Париж в мае. Приехал туда в одиннадцатом часу вечера 9-го (выехал 8-го, ночевал в Марселе, из М. утром). Вера была в Париже уже с месяц, встретила меня на Лионск. вокзале. Когда ехали с вокзала на квартиру, меня поразило то, что по всему черному небу непрестанно ходили перекрещивающиеся полосы прожекторов — «что-то будет!» подумал я. И точно: утром Вера ушла на базар, когда я еще спал, и вернулась домой с «Paris-Midi»: немцы ворвались ночью в Люксембург, Голландию и Бельгию. Отсюда и пошло, покатилось…»

Прибытие русских эмигрантов в Париж. 1917 год.

Ксения Кривошеина, русская парижанка, коренная петербурженка, писательница, художник, активный общественный деятель, член-основатель «Движения за поместное православие в Западной Европе» (OLTR), много статей и даже книг посвятила русской эмиграции. В ее работе активно участвует муж - русский эмигрант Никита Кривошеин. Мы остановимся на отдельных текстах Ксении Игоревны, в частности, на статье - «Блеск и нищета русского Парижа» , выложенной в Интернете на сайте «Православие и Мир», и на книге «Пути Господни», , изданной в 2012 году. В них ведется рассказ о русской эмиграции от первой до четвертой волны, когда русские люди спешно покидали свою родную страну не по своей воле, а в принудительном порядке и в сжатые сроки.

Автор на конкретных примерах из жизни ее соотечественников, в том числе и своей, показывает, как обустраивались эти люди на новой земле, как жили и трудились, какие у них были проблемы и как преодолевали их.

В Предисловии к книге «Пути Господни» Ксения Кривошеина пишет:

«На протяжении долгих десятилетий истерзанная страна, изуродованные жизни, не могли предполагать, что однажды случится чудо и молитвой о нас грешных, убиенных святых Новомучеников, Россия очнется от страшного сна. В тяжелые годы тьмы и гнета, многодесятилетний узник Гулага замечательный историк церкви Сергей Фудель написал: "Мы очень многого не знаем. Ясно нам только одно: ночь истории подошла к концу. Может быть, вся задача нашего уходящего поколения в том и есть, чтобы передать молодым христианам это чувство рассвета, чувство приближения сроков ..

Автор сокрушается, что советские люди жили своей мирной жизнью и вовсе не ведали ни об истории Церкви, ни о лагерях смерти, устроенных в монастырях, о расстрелах священников, и даже о том, сколько сотен тысяч людей вынужденно покинули свою Родину и оказались эмигрантами. Совсем не знали они, как эти люди жили на чужбине, как хранили веру Христову, строили храмы, издавали книги, сколько их полегло в братоубийственной войне 1919-21 гг., и как уже на своей второй родине в Европе, во время Второй мировой войны, те же русские становились в ряды Сопротивления.

Блуждал человек в царстве Тьмы, говорит Кривошеина, и вдруг увидел Свет, который ощутил интуитивно, но понять его природу не мог. А потому еще и сегодня, состояние воцерковленности нашего молодого христианства больше всего напоминает времена первохристианские. Те же сомнения, искушения, жажда чудес, стремление стяжания Духа Святого и радость богообщения. И как трудно все это вместить человеку в себя, как тяжело душе выхолощенной и хладной прикоснуться к слову Евангельскому, когда на поверхности столько соблазнов. Как укрепить сердце и чем наполнить душу?

Книга «Пути Господни» повествует о поиске веры и разных путях, по которым каждый человек идет к ней, независимо от своего воспитания и интеллекта. Замечательно то, считает автор, когда человек получает церковь и молитву с младенческого крещения, с молоком матери. Такого блаженства были лишены миллионы советских людей. И лишь сейчас в наше свободное время, христианская вера очень робко, с большими искушениями и соблазнами, начинает прививаться на святой Руси. С окончанием страны Советов, продолжает свою мысль автор, закончилась вера в КПСС, в построение "светлого будущего", в миф "рая на земле" и многое другое, что было выстроено в головах русских людей на протяжении 75 лет и что заменило истинную Церковь в каждом человеке. «Все мы помним, как в 1990-е годы народ массами кинулся в храмы - креститься, венчаться, исповедоваться и рукополагаться… Многие думали, что быстрая замена одной веры на другую, равна смене квартиры или смене одних "корочек" на другие. Но вышло совсем иначе, очень быстро многие разочаровались, стали роптать, приспосабливать свое представление о Боге и храме к неофитскому восприятию. Пути Господни оказались труднее и длиннее» .

Кривошеина пишет о знаменитых людях Серебряного века - Сергее Булгакове, Николае Бердяеве, Николае Гершензоне, Петре Струве и многих других, покинувших Россию после страшной катастрофы - русской революции и гражданской войны. У каждого из них было свое понимание эмиграции, поскольку пребывание вдали от родной земли было для одних событием трагическим, для других - расцветом творческой деятельности. Книга Ксении Кривошеиной скорей всего автобиографическая, из которой мы узнаем удивительную жизнь автора и ее мужа Никиты.

Эмиграция - явление очень сложное, в нем переплетены политические, философские и житейские интересы. Окончательное ощущение «я -эмигрант» появилось у русских в 1921 году, когда был принят декрет о лишение права гражданства лиц, покинувших Россию после октябрьской революции и участников Белого движения.

Характерными чертами российской эмиграции считается стремление сохранить национальную культуру, нежелание полной ассимиляции, закрытости к культуре новой страны, обостренное чувство ностальгии, ненужность и бесполезность внедрения в новое общество. Современный исследователь российской эмиграции Л. Еременко выделяет пять специфических черт феномена этого скорбного явления. Из них самым тяжким, он считает ностальгию, часто одиночество и безысходность от невозможности приспособится к новой среде, новому языку и порванных связях со своей Родиной.

В то же время, в эмиграции была возможность для каждой личности раскрыть свои творческие способности: художественные, религиозно-философские, научные, технические, даже общественные. Самым ярким проявлением русской эмиграции в странах зарубежья считалось творчество. Оно было не просто творчество ради творчества, а понимание того, что каждый высланный или спасшийся от пули - есть посланник России. Русская эмиграция вынуждена была работать на двух направлениях. Эмигранты стремились к единению, дружбе, они общались между собой, создавали союзы и общества, вели просветительскую работу, писали книги, статьи, были служащими, священниками, преподавателями как русских, так и французских школ и институтов, творили свои шедевры. В начале двадцатых годов в Европе образовалось несколько центров русской эмиграции. Это были Берлин, Прага, Белград, Лондон, Рим, Стамбул. В результате диалектических причин такой центр переместился в столицу Франции - Париж. Франция собрала под свой покров цвет русской эмиграции.

Она приютила русских эмигрантов всех возрастов и сословий, дала им возможность проявить себя, раскрыть свои лучшие способности и жить в этой стране полноценной жизнью. Эмиграция считалась вынужденным путешествием русского духа по-родственному ей интеллектуальному духу народа, близкой ей страны. По сути, для наших людей, это был поиск самого себя, своего места в жизни. По воспоминаниям Николая Бердяева, эмиграция была борьбой за жизнь, за выживание и реализацию себя, как творческой личности. Париж приютил большое количество беженцев из России, их было сотни тысяч. Там, в эмиграции, были созданы шедевры русской философии, литературы, в том числе и мемуарной, богословия, искусства и поэзии. Эмигранты не были изолированными людьми, они часто встречались, обменивались новостями, творческими успехами, их жизнь была наполнена глубоким смыслом, и в тоже время их сильно угнетала тоска по родине.

В наше время, когда говорится о русской эмиграции, особенно первой волны, то замечается, что часто рассказ ведется в розовых тонах, без анализа настоящего положения вещей. Франция до сего дня, для отдельных россиян, считается сказочной страной, в которой живут не люди труженики, а некие духи, и питаются они райской пищей.

Русская эмиграция в Париже распадается

Ксения Кривошеина, решила рассказать нам, современным людям, о части русской эмиграции в сегодняшнем Париже, что она из себя представляет, и чем они там занимаются. Автор пишет об этом явлении несколько иначе, чем большинство русских журналистов или путешественников. Ксения Игоревна пишет правду. Она рассказывает, что после распада СССР, после этой вселенской трагедии для жителей Советского Союза, русская эмиграция в Париже растерялась, она не знала, что ей делать, к какому берегу плыть или по какой дороге пойти, чтобы найти свое счастье, поэтому от безысходности стала распадаться как оформленное ранее сообщество.

Если раньше диаспора жила дискуссиями, спорами, несогласиями, часто борьбой за личные и общественные интересы, то сейчас все изменилось. Раньше наблюдалась такая картина: даже в одной семье люди не могли договориться, кто за что выступает и за что борется. Кто-то был за русскую православную церковь, другие за Архиепископство русских православных церквей (КП), а кто-то молился в храмах Русской зарубежной церкви (РПЦЗ). Даже в одной семье были глубокие раздоры: сын был активным троцкистом, отец монархистом, а мать очень религиозной.

Все эти разные люди ждали одного, что вот кончится Советская власть и они, наконец, увидят свет в конце туннеля: возвратятся в Россию, будут на своей родной земле, смогут молиться в храмах, поклонятся родным могилам, сблизятся со всеми родственниками и друзьями. В сущности, так все и произошло, их мечты осуществились. Некоторые эмигранты вернулись, живут и работают в России и чувствуют себя счастливыми людьми.

О русской эмиграции создано сотни книг, снято много кинофильмов, написано столько статей, что их не перечитать. И мы убеждаемся, что эмигрантский феномен получил второе дыхание на своей Родине, он увенчался открытием Фонда «Русское Зарубежье» им. А.И. Солженицына.

Русская церковь в Париже в день прощания с Марией Федоровной.

К. Кривошеина задается мучительным для себя вопросом: а что же произошло в местах изгнаний? Как развернулась их жизнь в современном Париже, Лондоне или Риме? И тут выясняется, что в этих городах и странах произошли большие изменения, вернее - произошла большая беда. Все перевернулось вверх ногами. Случилось то, чего никто не ожидал. Произошел быстрый обвал всех, устоявшихся за 75 лет, эмигрантских структур. Распались ассоциации, общества, издательства, институты и школы, которых было предостаточно. Они содержались на пожертвования русских людей и дотации зарубежных стран. Все это лопнуло как мыльный пузырь. Нет щедрых пожертвований, нет единства прихожан в храмах, нет ни лекций, ни жарких дискуссий, затихла творческая эмигрантская жизнь.

Дотации от государств, в основном от Америки, от католиков, частных лиц и организаций, прекратились сразу. Внешний враг исчез, теперь помощь распределилась в пользу умирающей Африки, в поддержку католиков и православных в других точках мира.

Как позитив в этом деле, Кривошеина отмечает Русскую Православную Церковь, протянувшую свою руку помощи всем нуждающимся и обремененным, в результате чего Италия, Испания и Франция обрели новых прихожан из мигрантов других стран. В 2007 году совершилось каноническое воссоединение Русской православной Зарубежной церкви с церковью России, что укрепило православие в целом.

После ликвидации «железного занавеса», мучившего людей десятилетиями, у многих эмигрантов, работавших «за нужное дело», возникло чувство пустоты и ненужности. Они почувствовали себя лишними. Опустела Тургеневская библиотека Парижа, опустел и Сергиевский Богословский институт, в котором преподавали Сергий Булгаков, Георгий Федотов, Николай Лосский и многие другие выдающиеся русские философы. А получилось так, все потому, что эмигранты первой волны ушли в мир иной. Состарились и их дети, а внуки, не зная русского языка, русской культуры и традиций, перестали ходить в русские храмы, русскую библиотеку, перестали читать русские книги - они стали парижанами, офранцузились, то есть, произошла национальная ассимиляция людей.

Автор спрашивает: «Что делает богатый человек, который всю жизнь собирал, лелеял богатство и мечтал о том, что накопленное достанется потомкам? А если нет у него таковых, и внуки равнодушны к богатству?» Внуки, в самом деле, не ходят в храмы, не читают книги в Тургеневской библиотеке, потому что не знают русского языка. Они совсем не представляют, что такое св. Сергиевский Богословский институт и кто такие русские философы, писатели, поэты и художники Серебряного века.

Но дело не во внуках и правнуках, считает автор, у них своя жизнь и им вовсе не нужно мешать. Все дело в том, что русские дома, храмы, библиотеки, архивы и кладбища, до боли знакомые всем русским парижанам и советским людям, по книгам, фильмам и конференциям - разваливаются на наших глазах. Умирают старики, умирает с ними достояние эмиграции. Ведь это русская история, это их слёзы, их надежды на то, что «вот придёт время и…». А время шло и работало не на эмигрантов. На Западе перевелись спонсоры, некому стало заниматься благотворительностью, и только родная страна, Россия, подала всем нуждающимся свою щедрую руку помощи. Чтобы спасти культурное наследие во Франции от разорения, русское правительство выделило 450 тысяч евро. Даже для поддержания кладбища Сен-Женевьев-де-Буа и реставрации Казачьего музея под Парижем, Россия выделила значительные суммы денег.

Скажем правду: были и другие предложения о безвозмездной помощи от русского государства и от частных спонсоров. Но дело застопорилось из-за странных амбиций некоторых старых эмигрантов, не признавших Россию свободным государством. Они не могли еще снять со своих глаз пелену классовой враждебности. Они все еще жили при Советах и при «железном занавесе». Эти «сопротивленцы» заявили: «лучше пусть всё летит в пропасть, мы умрём бедными под развалинами наших богатств, но брать деньги от постсоветской России мы не будем» . Но сами-то они нищие, сокрушается автор, платить за содержание зданий им нечем, помощи ждать не от кого, а молодым потомкам - все это безразлично.

Такое безответственное отношение старых эмигрантов к спасению русских культурных памятников в Париже, Кривошеина осуждает, и приравнивает его к преступлению против собственных предков, против их памяти и не братскому отношению к возрождающейся России.

Эти люди с поразительным упорством сделали все возможное, чтобы помешать Русской Православной Церкви наладить контакты с Константинопольской Архиескопией, и своими шумными кампаниями, протестами и статьями в газетах, препятствовали реализации проектов по строительству Собора и Семинарии в Париже. Для справки: Свято Сергиевский Богословский институт никогда не был семинарией, не готовил и не готовит священников, а в Соборе (на ул. Дарю) до сих пор идут жаркие битвы и стены наполняются не столько молитвой, сколько взаимной ненавистью прихожан. Как стало известно из прессы, в Париже все-таки открылась русская православная Духовная Семинария, и главная заслуга в этом Московского Патриархата и Патриарха Кирилла.

«В Париже должен быть русский Собор, а не сарайчик»

«Ни себе, ни людям», «обветшалая собака на сене», - вот выражения автора в адрес этих недоброжелателей. К чему все это привело? К тому, что укрепилась разруха, расцвела бесхозяйственность и пассивность, зато осталось глухое сопротивление. «Ведь сами-то еле-еле сводят концы с концами, отказываются от конструктивной и безвозмездной помощи, почему-то считая себя лидерами, заявляя и действуя от имени всей эмиграции» .

Кривошеина выступает и против пустых разговоров некоторых россиян. Их вопросы: «зачем строить в Париже, когда у нас в России развал?», считает не серьезными, даже враждебными для общего дела. Ведь Русская Империя на протяжении своей нелегкой истории строила всегда, созидала и всегда помогала другим. Теперь же, после ликвидации Советского Союза, «русский человек должен, наконец, преодолеть чувство замкнутости, почувствовать, что и в Палестине у него, наконец, есть возвращённое Сергиевское Подворье, и храм в Бари. И в Париже будет Собор, а не сарайчик, и что в Лондоне он тоже приходит молиться в большой Собор, как в Москве или Петербурге. Что же здесь плохого?» .

Какое же было удивление автора, когда однажды, приехав в Москву и посетив Фонд Русского Зарубежья, она обнаружила, что стены этого замечательного центра украшены фресками сестры Иоанны Рейтлингер. Под ними даже была табличка: «Эти фрески были спасены в 2003 году Н.А. Струве из замка Монжерон под Парижем». Оказывается, Никита Струве перевез фрески сестры Иоанны в Россию, а с ними и тысячи книг из подвалов Имки, разместив их в Библиотеке-фонде «Русское Зарубежье».

Удивил Кривошеину поступок профессора Н.А. Струве, в прошлом заклятого недоброжелателя Советов (что понятно), но и сегодняшнего противника новой власти, которая помогла создать Фонд Зарубежья в Москве. Своим «щедрым», но тайным поступком Н. Струве удивил всю эмигрантскую общественность, с которой он даже не посоветовался, а самовольно привёз и просто подарил. Ведь русские эмигранты могли бы добавить к этому дару России, еще «кое-что более ценное».

Все же автор благодарит философа и издателя Н. Струве за то, что он спас от костров парижских бомжей картины сестры Иоанны, вместе с ними и ценные книги из сырых подвалов Имки. Кривошеина выступает за то, чтобы в обществе русских эмигрантов был план по спасению духовных и материальных ценностей за рубежом, иначе без этого многое погибнет. Поступок Н. Струве по спасению картин и фресок работы с. Иоанны, автор считает положительным. Она всей душой за то, чтобы русские специалисты восстановили все религиозные картины сестры Иоанны в Ницце, Париже, Монжероне, других местах, оказали посильную помощь в восстановлении русских храмов, требующих капитального ремонта, были более благосклонны к памятникам русской культуры за рубежом.

Ксения Кривошеина в большой тревоге

Особенно тревожит Кривошеину судьба замка «Мельница Сенлис» в местечке Монжерон, который был расписан картинами и фресками монахиней Иоанной Рейтлингер. Самое ценное, что сохранилось здесь и не погибло, считает она, это храм св. Серафима Саровского с великолепными фресками инока-иконописца Г. Круга. История зарождения, расцвета, а теперь и упадка Монжерона волнует автора и русских эмигрантов больше всего. Она верит, что с помощью русских специалистов возродится эта зарубежная святыня.

«Мельница Сенлис» - маленький замок, известный в русской общине Франции под неофициальным названием «Замок Монжерон». Стоит он в юго-восточном предместье Парижа. Он небольших размеров, но очень привлекательный своей архитектурой и православным духом. О нем много написано репортажей и статей. В этом разрушающемся замке есть башня, герб на воротах и на главном здании, крепостная зубчатая стена с проемами бойниц. Есть и огромный парк с рекой. В каталоге достопримечательностей Франции, Монжерон именуется "Местом встреч короля Генриха IV". В переводе - это означает "Мельница Сенлис" - по названию соседнего города и огромного заповедного леса, расположенного в сотне километров от Парижа.

После второй мировой войны Фонд имени Льва Толстого организовал в замке приют для русских беспризорников и детей сирот. Здесь была настоящая своя французская "республика ШКИД". Руководство приюта старалось быть требовательным, чтобы превратить уличных детей и сирот в почтенных граждан Франции.

В настоящее время «Мельница Сенлис» русское общежитие имени монаха Бертольда Шварца. Замок огорожен забором с тяжелыми кованными воротами с массивным запором. Над входом замка висит старинный герб. На окнах сторожевой башни установлены решетки, а в главном здании - витражи. Крепостная стена по-прежнему окружает это привлекательное строение. Любознательные французские и другие туристы, привлеченные необычной архитектурой, часто заходят сюда, чтобы посмотреть - не музей ли это?

Чтобы поселиться в замке, нужно получить разрешение от Никиты Струве, директора Монжероновского общежития и Председателя ассоциации. В замке он бывает очень редко - живет в другом месте со своей семьей. Свою обязанность владельца и заведующего общежитием Струве не очень любит. Замок приносит ему не доходы, а одни хлопоты и волнения. Он дворянин, старый интеллигент, потомок русского политического деятеля Петра Струве. Никита Алексеевич, в прошлом, известный издатель книг на русском языке. Он был первым, кто издал книги Марины Цветаевой, Александра Солженицына, других прекрасных русских авторов. Н. Струве - директор парижского филиала международного издательства YMСA-press, которое издает литературу авторов русского зарубежья. У него большой магазин на улице Святой Женевьевы, в самом центре Латинского квартала. Кроме издательских дел и магазинных хлопот, Струве принимает русских писателей и деятелей культуры, заехавших во Францию, проводит с ними встречи прямо в книжном магазине. К тому же он сам пишет книги и читает лекции на русском факультете лингвистического университета в Нантере, северном пригороде Парижа .

Когда русские туристы приезжают в Париж, они непременно наведываются на кладбище Сен Женевьев дю Буа. Так заведено глубокими русскими традициями. Затем поездом они отправляются в местечко Монжерон, к старинному замку, в котором жили и писали свои произведения русские поэты, писатели и художники.

Возле замка имеется небольшая церковь, построенная в 1957 году на средства меценатов и названная в честь Святых Серафима Саровского и Сергея и Германа Валаамских. Она построена в Византийском стиле XII века архитектором Никитой Коваленко. Расписал храм иконописец о. Григорий Круг. В абсиде, имеется фреска Пресвятой Троицы. В храме замечательный иконостас, выполненный русскими мастерами и художниками. Долгое время церковь была закрыта, она безутешно искала своих молитвенников. По словам Кривошеиной, камнепад и гибнущая фреска с паутиной на иконах в Ниццком соборе - ничто по сравнению с тем, во что превратился Монжерон.

Некоторое время в Монжероне находился сербский приход, здесь же проводились Богослужения. Свое существование, как действующий храм, он прекратил в 2003 году. С этого времени в храме прекратились всякая церковная жизнь. Чтобы спасти замок от разрушения, Никита Струве решил взять его в аренду. Он превратил старинный храм в общежитие для приезжих людей, и на вырученные средства спасает его от разрушения.

С 2005 г. в церковном храме стала образовываться приходская община из людей, живущих в окрестностях Монжерона. По их просьбе священники Корсунской епархии начали проводить регулярные богослужения. В настоящее время здесь более 150 постоянных прихожан. Кривошеина называет Монжерон вторым приходом Московского Патриархата во Франции. Во время празднования Пасхи в ночном Богослужении принимают участие более 240 человек.

Характерно, что как в 20-30 годы сестра Иоанна Рейтлингер и монахиня Мария (Скобцова) обустраивали свои эмигрантские храмы, собирали деньги, расписывали стены, так и новая волна постсоветских людей собственными руками отреставрировали этот храм, сшили облачения священникам, принесли утварь и мебель, провели электричество и починили водопровод.

Наполнилась жизнью и трапезная церкви. Здесь проходят встречи со священниками, катехизация, работают детские кружки и воскресная школа.

Ксения Кривошеина не унывает, она верит в возрождение православия во Франции, верит в завершение строительства русского храма в Париже, в любовь русских эмигрантов к православию. Отвечая на вопрос, кто является прихожанами парижских храмов, членами русских общин, она отвечает: «Основная часть русских общин - это внуки и правнуки тех героических русских людей, что покинули свою родину не по своей воле. Но я все больше задаюсь вопросом: насколько они знают свою историю? Хотя многие из них уехали работать в Россию, нашли там жен или мужей, ходят в русские храмы. А у нас в Париже очень много студентов и простых людей, приехавших на заработки, из года в год их всё больше. Так что новый собор на Сене будет заполнен до отказа!» .

Эмиграция раскрыла духовную мощь русского духа

Русскую эмиграцию Кривошеина относит к нескольким волнам и считает, что наиболее растворенной в чужом обществе оказались дети «первой волны», то есть те, кто был вынужден покинуть Родину вследствие революции и гражданской войны. Это были люди всех профессий: крестьяне, рабочие, военные, духовенство, аристократия, интеллигенция, часть Царской семьи, все они нашли свое место во французском обществе. Эмигранты обустроились, и старались передать детям и внукам родной русский язык и культуру в надежде, что их возвращение на родину неизбежно. У них были хорошие, крепкие семейные устои, дети их учились в школах и гимназиях, в которых преподавали лучшие учителя.

Большинство эмигрантов надеялись на скорый конец Советов, они не жили, а сидели на чемоданах в надежде возвратиться на родину. Что было удивительным: как только русские люди оседали на каком-то месте, они сразу строили церковь, открывали воскресную школу и начинали издавать свою эмигрантскую газету. «В Париже выходило несколько газет и еженедельных журналов, работали русские театры, кабаре, рестораны. Кривошеина подчеркивает, чтобы мы не мыслили примитивно, что в Париже каждый граф становился таксистом. Это даже не полуправда, а досужий вымысел, хотя отдельных фактов нельзя было исключить. «Дети и внуки очень быстро и хорошо освоили языки, они заканчивали университеты и стали работать в банках, были преподавателями, руководители предприятиями, бизнесменами. Но свой русский язык они сохранили до конца своей жизни» .

Особенно автор выделяет роль знаменитого журнала «Путь», главным редактором которого был Николай Бердяев, в поддержании творческого духа русских религиозных мыслителей. Русский философ сумел сплотить вокруг себя лучшую часть русской интеллигенции. Сейчас в Интернете выложены все номера этого знаменитого журнала, в котором отражено все многообразие литературно-богословской русской мысли. Издательство «ИМКА Пресс», благодаря спонсированию из Америки, продолжало радовать эмигрантов великолепными книгами, и это продолжалось вплоть до падения Советской власти, говорит Кривошеина. В Америке был журнал «Ардис», а в Германии - «Посев» и «Грани». Журнал «Русская Мысль» Кривошеина называет прекрасным образцом эмигрантской мысли, где печатались самые выдающиеся люди как первой, так и второй волны эмиграции.

Автор с большой грустью сообщает, что в настоящее время практически все это умерло и, похоже, - навсегда. Вместо мудрых журналов, радовавших русскую и мировую общественность, они превратились в коммерческие издания, стали бездуховными и неинтересными. Лишь парижская радиостанция «Голос православия» поддерживает неразрывную связь с Родиной. Она легла в основу нового редакционного звена - «Града Петрова», и своим теплом и мудростью греет души русским православным .

Из эмигрантских журналов Кривошеина выделяет «Вестник РСХД», как наиболее читаемый и долгожданный (как в СССР, так на Западе). В настоящее время, считает она, он значительно «похудел». Со своими слабыми возможностями в интеллектуальном плане, «он не может конкурировать с той огромной и разнообразнейшей духовно-философской литературой, которая выходит в России, и с таким сайтом, как «Богослов. Ру». Очень туго приходится и Свято-Сергиевскому богословскому институту. У него нет спонсоров, а обучение - непомерно дорогое. С горечью автор говорит, что во Франции нет больше личностей равных авторитету знаменитых русских религиозных философов и богословов: Николя Бердяева, Сергия Булгакова, Георгия Федотова, митрополита Антония (Блума), отца Александра Шмемана, арх. Василия (Кривошеина) и многих других. Такие мудрецы остались лишь в прошлом. Современная русская мысль во Франции потеряла свою духовную силу.

Последняя «волна» эмиграции, условно названная четвертой, - это экономические мигранты. «Они учатся, работают и свободно, без проблем, возвращаются к себе домой. Все они - обладатели вида на жительство и сохраняют своё гражданство. Дети и внуки их пока говорят на своих языках (русском, украинском, молдавском), но постепенно и у них произойдет переход на язык той страны, в которой они работают и учатся» .

Самое печальное состоит в том, «что большинство из них говорят на «обедненном» родном языке, а выучивая французский или английский, теряют родной язык окончательно».

И все же русские культурные центры и школы, при вновь возводимых храмах Парижа, могут сыграть значительную роль в духовной жизни русского зарубежья.

Для читателей портала «Адамант» можно сообщить приятную новость: Московское издательство ЭКСМО выпустило новую замечательную книгу К. Кривошеиной «Мать Мария (Скобцова) - святая наших дней». Почти на 700 страницах автор продолжает свой откровенный рассказ о русской революции, эмиграции, лучших людях зарубежной России, сохранивших в своей душе и сердце любовь к своей Отчизне, к родному православию. Это очень волнительная книга, в ней проявляется вся душа питерской Ксении Кривошеиной и ее мужа Никиты, так благородно, с такой любовью и патриотизмом поделившихся с нами своей и жизнью ее бесстрашных соотечественников, по воле судьбы очутившихся за рубежом. Мы благодарны автору и всем героям ее книги за мужество, искренность и доставленную радость. Книга посвящена Матери Марии, образованной русской женщине, монашке, талантливой и бесстрашной личности, не побоявшейся участвовать во Французском сопротивлении против ненавистного фашизма. К. Кривошеина посвятила своей героине сайт http://mere-marie.com/ .

Заключение

Ксения Кривошеина, вместе со своим мужем, русским эмигрантом Никитой Кривошеиным, подняли перед русской общественностью очень острый вопрос: как быть тем, кто не возвратился на свою исконную родину - Россию, а остался на другой для них родине - Франции. Они пустили там новые корни, и возвращаться в Россию на постоянное место жительство по многим причинам не собираются. Их дети - взрослые люди, они имеют своих детей, которые говорят на другом языке, впитали в себя французскую культуру и весь ее европейский дух. Франция для них, вторая Родина, но Россию они хранят в своем сердце. Русские эмигранты хотят сохранить все культурное наследие России на территории Франции, чтобы оно не обветшало и не разрушилось. Они за то, чтобы их родная страна не забыла их, не стерла из своей памяти все ценное, что было создано ими, как материальное, так и духовное. Чтобы Россия, по возможности, берегла его, приумножала, поддерживала. Русские эмигранты считают себя русскими людьми, они живут духом России, ее проблемами, горестями и радостями. Они живут в рассеянии по миру, но с огромным желанием собирания и увековечивания прошлого с тем, чтобы это перешло к потомкам, которые не выбросят напрочь ценности духовные, с таким трудом уцелевшие благодаря стараниям дедов и отцов. Они очень хотят, чтобы во времена массовой капитализации, торгашества и бездуховности их благородное дело, по сохранению и спасению культурных и духовных памятников за рубежом, не пропало, а послужило для блага России, и всего русского народа.

Примечание:

1. Ксения Кривошеина. Блеск и нищета Русского Парижа. Интернет. Сайт: Православие и Мир.
http://www.pravmir.ru/blesk-i-nishheta-russkogo-parizha/
2. Ксения Кривошеина. Пути Господни. Сатис, СПБ, 2012.
http://predanie.ru/krivosheina-kseniya-igorevna/book/133360-puti-gospodni/
3. Там же.
4 - 6. К. Кривошеина. Блеск и нищета Русого Парижа. Интернет.
7. Русский замок под Парижем. Интернет.
http://www.infrance.su/paris/art-paris/montgeron/montgeron.html.
8. Интервью Ксении Кривошеиной корреспонденту портала «Приходы. Церковь и жизнь» от 22.04. 2013.
Интернет. http://prichod.ru/orthodoxy-everywhere/4845/
9. Ксения Кривошеина. Пути Господни. СПб. 2012.
http://aquaviva.ru/journal/?jid=24737
10-11. Интервью Ксении Кривошеиной корреспонденту портала «Приходы. Церковь и жизнь» от 22.04. 2013.

Прибытие русских эмигрантов в Париж, 1917. (wikipedia.org)

Живущие в пригороде Парижа русские аристократы слушают радио, 1931. (wikipedia.org)

Нина Берберова, «Курсив мой»

Подайте безработному, жертве законов прекрасной Франции…

Подайте инвалиду Ледяного похода…

Подайте русскому дворянину кусок горького хлеба изгнания…»

Прощание с императрицей Марией Федоровной, 1928. (wikipedia.org)

Обед эмигрантов в Париже, 1932. (wikipedia.org)

Нина Кривошеина, «Четыре трети нашей жизни»

Русский продуктовый магазин в Париже, 1930. (wikipedia.org)

Русский ресторан «Якорь» княгини Варвары Репниной, 1930-е. (wikipedia.org)

Лев Любимов, «На чужбине»

Таксист, офицер русской армии. (wikipedia.org)

Зинаида Гиппиус, «В Париже успокоения еще нет»

Традиционно Франция являлась центром русской эмиграции. И об этом свидетельствуют исторические документы, публикации, литературные произведения. Особенно наглядно это видно при посещении главного русского кладбища Парижа Сен-Женевьев-де-Буа. Именно здесь лежит цвет русского эмигрантского общества. Практически Русский мир в 5220 могилах. Рядом лежат З. Гиппиус и Д. Мережковский, И. Шмелёв и Р. Нуриев, И. Бунин и А. Галич. Первая волна послереволюционной эмиграции, обрушившаяся на страны Европы 100 лет назад, - это грустный итог разрушительных последствий Русской революции, Гражданской войны, разрухи и голода первых лет новой советской жизни.

Справедливости ради надо отметить, что эмигрантской Меккой Париж был и в довоенное время. Официально число русских жителей на начало 20 века составляло 25 000 человек, а вот неофициально их было более 80 000. Всего же, согласно статистике, в 1910 году в Париже официально проживали 2,8 миллиона человек.

Причины, по которым уезжали из России, были во многом схожи. Если «новые» послереволюционные эмигранты бежали от террора властей за своё участие в борьбе против революции, то «старые» расплачивались за свою связь с революционным и национально-освободительным движением.

В Париже выходили эмигрантские газеты, действовали русские кружки, группы. Работали русские кафе и библиотеки.

Естественно, что за всей этой многотысячной и многоликой армией эмигрантов наблюдало всевидящее око Министерства внутренних дел, а ещё точнее - префектура парижской полиции. Именно она повседневно соприкасалась с жизнью эмигрантской русской колонии и чётко осознавала проблемы и опасности, которые привносят в жизнь французской столицы наши соотечественники.

Портал «История.рф» впервые публикует (из Архива Президента Российской Федерации) выдержки из аналитического доклада префектуры парижской полиции в Министерство внутренних дел. Этот доклад охватывает первую волну русской эмиграции, а именно период 1907-1912 годов.

Интересно, а какие аналитические доклады пишут в префектуре парижской полиции сегодня, когда город захлестнули дикие толпы эмигрантов из Африки, Азии и с Ближнего Востока?..

Русские революционные эмигранты в Париже

1. Старые эмигранты

Париж всегда был излюбленным убежищем эмигрантов из Российской империи: радушный приём, а иногда и восторженных поклонников находили здесь польские мятежники; угнетённые евреи принимались с состраданием к природе их несчастья; нигилисты также использовали мистическую легенду, которая окутывала все их действия.

Эмигранты, однако, не представляли собой проблемы ни для Правительства, ни для частных лиц. Они были немногочисленны, а потому быстро растворялись в громадном населении Парижа и по причине своей разобщённости ассимилировались настолько, что их отдельные представители могли участвовать во французской общественной и политической жизни.

Нынче уже не так: последствия войны в Маньчжурии возмутили русское общество. В течение последних лет это привело к ненормальной массовой эмиграции не только отдельных лиц, но и многочисленных групп, ежедневно прибывающих к нам.

2. Новые эмигранты

Надо с самого начала отметить, что среди тех, кто покидал родную землю, первыми по времени были молодые люди, мобилизованные на войну, но из-за страха перед сражениями или в соответствии со своими политическими убеждениями склонившиеся к эмиграции. Большинство же эмигрантов составляют евреи из польских провинций Российской империи, число которых невозможно сейчас точно подсчитать. Оно достигло двух или трёх тысяч человек.

Затем следуют собственно политические эмигранты, исповедующие разрушительные для России убеждения, которые во Франции соответствуют республиканским принципам, но вдобавок главным образом отдельные личности, во все времена и во всех цивилизациях рассматривавшиеся как нежелательные элементы, которых любые правительства стремились либо исключать, либо создать невыносимые условия для их деятельности.

Хорошо известно, что в современной России живёт немало одарённых людей, выступающих за позитивные преобразования своего Отечества. Но трудно поверить в то, что они, как и Лев Толстой, обладающие некоторым сходством с французскими философами XVIII века, симпатизируют убийцам и правонарушителям, каковых французская революция никогда не знала.

В то время как число идеологических эмигрантов чрезвычайно мало, количество тех, кто в России находится под надзором из-за своей причастности к простому бандитизму, растёт.

Среди русских, кто более 30 лет тому назад получил убежище во Франции, даже если кто-то из них приобрёл международную известность, как, например, Кропоткин, нет никого из тех, кто получил французское гражданство, кто бы усвоил французский образ мысли и дух французских традиций.

По причине своей большой численности русские эмигранты могут значительно проще, чем их предшественники, избегать влияния окружающей их французской среды. Они привозят к нам свой менталитет и обретают вместе с полной свободой то, что оставили на Родине: создают здесь своего рода новую партию, которая, если исключить место создания, обладает всеми атрибутами, составляющими основу нации: язык, традиции, общие чаяния, общие антипатии, сходные обычаи.

Их сообщество даже более эффективно, чем в России. Тогда как на Родине великорусы, малороссы, белорусы, литовцы, латыши, финны, киргизы, грузины, армяне, татары и евреи в большой степени разделены по языковому признаку, вновь становятся в Париже настоящими соотечественниками. Они братаются, и когда эти представители различных народов империи собираются вместе, то чаще говорят на немецком языке, который служит у них языком межнационального общения. Это связано с тем, что подавляющее большинство колонии составляют евреи, которые в совершенстве владеют этим языком.